Главная > Прясть собачью шерсть в домашних условиях



Прясть собачью шерсть в домашних условиях

A- A A+


На главную

К странице книги: Семенова Мария Васильевна. Мы – славяне!.



Мария Семёнова

Мы – славяне! Популярная энциклопедия

Автор сердечно благодарит сотрудников Отдела славяно-финской археологии Института истории материальной культуры РАН, Санкт-Петербургского отделения

Наталию Вадимовну ХВОЩИНСКУЮ

Ольгу Алексеевну ЩЕГЛОВУ

Олега Игоревича БОГУСЛАВСКОГО

Анатолия Николаевича КИРПИЧНИКОВА

Александра Валентиновича КУРБАТОВА

Владимира Александровича НАЗАРЕНКО

Евгения Николаевича НОСОВА

Юрия Юрьевича ПЕТРОВА

Романа Ароновича РАБИНОВИЧА

за бескорыстную помощь и ценнейшие замечания, а также инженера по компьютерам Хокана НОРЕЛИУСА (фирма «NORANA», Швеция) за немаловажное техническое содействие.

От автора

Эта книга посвящена древним славянам – далёким предкам русских, белорусов и украинцев. Речь пойдёт в основном о IХ—ХI веках, хотя в тех случаях, когда это необходимо, будут привлекаться сведения из других эпох – от первобытного строя до наших дней. Ведь интересно бывает выяснить происхождение того или иного обычая, выражения, термина или материального предмета, а затем проследить, какое развитие он получил в дальнейшем.

Моя работа отнюдь не претендует на всеобъемлющую полноту. Любознательный читатель найдёт в ней разделы, посвящённые языческой религии древних славян, их жилищу, поселению, родственным отношениям, одежде, украшениям, прядению и ткачеству, оружию ближнего боя, луку и стрелам, защитному воинскому доспеху. Легко убедиться, что очень мало или совсем ничего не сказано в ней о торговле, о состоянии естественных наук, о большинстве ремёсел, медицинских познаниях, охоте, земледелии, рыболовстве и ещё о великом множестве не менее важных и интересных вещей.

Следует честно признаться – первоначальный замысел предполагал более широкий охват. Но стоило начать работу над первой же темой, как открылось столько удивительного и необычного, что пришлось пожертвовать широтой: в ином случае забота о краткости привела бы к верхоглядству.

Затрагивая тот или иной пласт материала, я всякий раз убеждалась, что на любую из этих тем можно написать отдельную книгу, объёмную и интересную. Буквально каждый предмет при ближайшем рассмотрении оказывался удивительным и неповторимым. К тому же и история его изучения порой напоминала детективный роман – такие баталии разгорались между учёными, по-разному видевшими проблему. А по многим вопросам и сегодня существует несколько мнений. И это стоит только приветствовать!

Начиная новый раздел, я всякий раз ставила себе очень жёсткие ограничения: рассказывать кратко и не обо всём – лишь о некоторых фактах, способных разбудить любопытство, а то и перевернуть кое-какие представления, утвердившиеся в нашем сознании. Мне хочется, чтобы человек, «сунувший нос» в эту книгу, удивился и пожелал узнать что-то ещё.

Приступая к работе, я просмотрела популярные энциклопедии, посвящённые древним славянам. Как правило, начинаются они с краткого изложения основных событий эпохи, затем следует подробный разбор общественного устройства, и едва ли не в последнюю очередь уделяется внимание таким «малозначительным», с точки зрения составителей, вещам, как одежда, жилище, домашние занятия. А ведь обычного читателя это интересует куда больше, чем, скажем, признаки зарождения у славян феодального строя. Что же касается язычества, ему чаще всего уделяется крохотная главка, содержащая весьма убогую информацию и вдобавок отодвинутая в самый конец издания, как нечто вовсе уж недостойное внимания.

Предлагаемая книга организована совершенно иначе. Из двенадцати её разделов язычеству посвящены целых три, причём идут они самыми первыми. Причина очень проста. Религиозные понятия и нормы столь густо пронизывали всю жизнь древнего человека, что совершенно невозможно судить даже о таких, казалось бы, сугубо материальных предметах, как украшения и оружие, не имея понятия о сложном комплексе верований, определявших изготовление и применение вещи. Вот и получается: отмахиваясь от язычества, мы тем самым лишаем себя столь необходимых ключей к пониманию мира наших предков – и духовного, и материального.

Впрочем, я стремилась к тому, чтобы книгу эту можно было «осваивать» в произвольном порядке, с любой главы – смотря чем в первую очередь заинтересуется любопытный читатель. Этим объясняются определённые повторы, имеющие место в тексте, а также постоянные отсылки к другим главам.

Почти все разделы сопровождает список литературы. Он предназначен для тех, кто всерьёз заинтересуется предлагаемым материалом и пожелает глубже ознакомиться с его проблемами. Сразу оговоримся, что в списках указаны научно-популярные и научные книги, написанные специалистами. Их, вероятно, следует рекомендовать в основном родителям юных читателей, а самим ребятам – на перспективу. К сожалению, очень мало у нас пока литературы, где строгие научные факты излагались бы языком, понятным для школьников. А впрочем, современного школьника, да ещё всерьёз увлечённого, вряд ли напугает самая «учёная» книга!

Что же касается тем, которым не хватило здесь места, – будем надеяться, что мне удастся продолжить работу и эта книга о славянах окажется не последней.

Мария Семёнова 

Мировое Древо: от вершины к корням



Кто выстрелит в Прошлое из пистолета…


Сейчас в нашу жизнь возвращается огромный пласт православной культуры. И порою приходится слышать, что религия, достойная называться религией, появилась у нас только после принятия христианства – тысячу лет назад. А до этого, мол, были разве что варварские, примитивные культы, вдобавок порою связанные с человеческими жертвами. Одним словом, «мрак язычества». Духовная первобытность.

Разберёмся, справедливо ли это.

Иногда говорят, будто о славянском язычестве почти ничего не известно. На самом деле так считают лишь те, кому лень было прочесть книги учёных – археологов, этнографов, историков религий, специалистов по верованиям древних славян и смежных с ними народов. А ведь эти учёные уже не первое столетие расшифровывают старинные рукописи, истолковывают обряды, объясняют археологические находки. В научных библиотеках можно найти великое множество книг, в которых эти учёные рассказывают о том, что им удалось выяснить. Одна беда, учёные чаще всего пишут свои книги для таких же, как они сами, специалистов: большинству обычных читателей их очень сложно понять. К сожалению, нет о славянском язычестве просто и доступно написанных книг, подобных тем, какие посвящены древнегреческой, древнеримской и иным мифологическим системам.

Однако древняя религия наших предков, которую некоторые считают забытой, до сегодняшнего дня продолжает жить в наших повседневных обычаях. Доказательства? Сколько угодно.

Спросим себя, к примеру: почему нельзя здороваться за руку через порог? Почему на свадьбе разбивают тарелку? А почему, вселяясь в новый дом, первым в него впускают кота? Многие читатели сейчас ответят: на счастье. Но разве это объяснение?

К сожалению, больше ничего не могли сказать ни школьники, ни взрослые, которым я задавала эти вопросы. А ведь все перечисленные обычаи как раз оттуда, из наших языческих времён. Там, в этом загадочном и необыкновенно интересном мире, коренится наше мировоззрение. Неужели же справедливо, что мы во всех подробностях изучаем египетских, греческих, римских Богов, а своих не знаем даже, как звать?..

Нередко слышишь: а для чего? На что нам Перун и Сварог, Водяные и Лешие, когда вокруг компьютеры и космические корабли? Поставим вопрос по-другому: в чём основное достоинство хорошего современного компьютера? Это – бездонная память, наполненная информацией, плюс способность с нею управляться. Компьютер прекрасно помнит, над чем трудился его электронный разум и вчера, и позавчера. Годится ли человечеству быть глупее машин и не помнить, откуда оно родом?

А кроме того, учёные не сомневаются: в эпоху, когда складывались мифы, люди умели думать нисколько не хуже, чем теперь. Просто они думали и выражали свои познания на другом языке – на языке мифа. Вот один пример. Много столетий живёт на севере Европы, в тундрах Кольского полуострова, такой народ – саамы.

«Земля – живое существо, – говорили саамы. – Деревья и травы – её волосы. Зелёный дёрн, тундровые мхи – её кожа. Нельзя делать больно Земле, нельзя её ранить…» «Дикое суеверие», – отмахнулись наши современники, учившие высшую математику в институтах. И приехали в тундру на вездеходах и тракторах. А теперь мы хватаемся за голову: оказывается, северная природа очень ранима. Там, где один раз прошёл вездеход, вскоре возникает страшный овраг – незаживающая рана Земли… Между тем саамы знали это всегда. И в просторах северной тундры от века уживались друг с другом Земля, олени и человек. И что с того, если закон этой жизни был записан не на языке формул, а на языке мифа?

Есть такая хорошая поговорка: кто выстрелит в Прошлое из пистолета, в того Будущее выстрелит из пушки…

О земном устроении

Как представляли себе свой мир славяне-язычники? Учёные пишут, что он казался им похожим на большое яйцо. А у родственных и соседних народов существуют даже сказания о том, как это яйцо было снесено «космической» птицей. У славян же сохранились отзвуки легенд о Великой Матери – родительнице Земли и Неба, праматери Богов и людей. Учёные полагают, что имя Великой Матери было Жива, или Живана.

Миниатюра из русской рукописи «Космография Козьмы Индикоплова», изображающая движение солнца по небу и по подземному, «ночному» морю

Посередине славянской Вселенной, подобно желтку, расположена сама Земля. Верхняя часть «желтка» – наш живой мир, мир людей. Нижняя, «исподняя» сторона – Нижний Мир, Мир Мёртвых, Ночная Страна. Когда там день, у нас царит ночь.

Чтобы попасть туда, надо пересечь Океан-море, окружившее Землю. Или прорыть колодец насквозь, и камень будет падать в этот колодец двенадцать дней и ночей.

Рождение Бога Неба и Воды (Варуна – Урана) в окружении дождевых потоков и змей. Трипольская культура. III – пер. четв. II тысячелетия до нашей эры 

Вокруг Земли, подобно яичным плёнкам и скорлупе, расположены девять разных небес (девять – трижды три – священное число у самых разных народов; но это уже тема для отдельного разговора). Вот почему мы до сих пор говорим не только «небо», но и «небеса». Быть может, нелишне припомнить здесь тропосферу, стратосферу и иные слои, на которые делят учёные воздушный покров нашей планеты?..

Каждое из девяти небес славянской мифологии имеет своё собственное предназначение: одно – для Солнца и звёзд, другое – для Месяца, ещё одно – для туч и ветров. Седьмое по счёту наши предки считали «твердью», прозрачным дном небесного Океана. Там хранятся запасы живой воды, неиссякаемый источник дождей. Вспомним, как говорят о сильном ливне: разверзлись хляби небесные! Чему мы обязаны этим присловьем? Библейской легенде о Потопе, языческим верованиям или тому и другому? Так или иначе, «хлябь», «хляби» – это водный простор, морская бездна. Мы всё ещё многое помним, только сами не знаем, откуда эта память и к чему она относится.

Славяне считали, что на любое небо можно попасть, взобравшись по Мировому Древу, которое связывает между собой Нижний Мир, Землю и все девять небес. Отзвуки этого мифа дошли до нас, например, в сказках о чудесном горохе, выросшем до самой Луны. По мысли древних славян, Мировое Древо всего больше похоже на громадный раскидистый дуб. Однако на этом дубе зреют не одни жёлуди, но также семена всех других деревьев и трав. А там, где вершина Мирового Древа поднимается над седьмым небом, в «хлябях небесных» есть остров, и на том острове живут прародители всех птиц и зверей: «старший» олень, «старший» волк и так далее. Их называли ещё «старыми»: в прежние времена слово «старый» совсем не обязательно означало «дряхлый» и «преклонный годами», как ныне; основным его смыслом было «крепкий», «зрелый», «матёрый». В былинах постоянно встречается выражение: «старый казак Илья Муромец». Имеется в виду его телесная мощь, а вовсе не старость, как иногда думается нам.

Славяне полагали, что именно на небесный остров улетают осенью перелётные птицы. Туда же возносятся души зверей, добытых охотниками, и держат ответ перед «старшими» – рассказывают, как поступили с ними люди. Соответственно, охотник должен был благодарить зверя, позволившего взять свою шкуру и мясо, и ни в коем случае не издеваться над ним, не причинять лишних мучений. Тогда «старшие» скоро отпустят зверя назад на Землю, позволят снова родиться, чтобы не переводились рыба и дичь. Если же человек провинился – не оберётся беды…

Мировое Древо. Роспись крышки сундука. Северная Двина. Конец XVII века 

Язычники отнюдь не считали себя «царями» природы, которым позволено грабить её как угодно. Они жили в природе и вместе с природой и полагали, что у каждого живого существа не меньше права на жизнь, чем у человека… Вот бы и нам, нынешним, подобную мудрость!

Чудесный остров на седьмом небе славяне называли «ирием», или «вирием». Некоторые учёные полагают, что от него происходит теперешнее слово «рай», так прочно связанное в нашем понятии с христианством. А ещё ирий называли островом Буяном. Этот остров известен нам по многочисленным сказкам и заговорам как своего рода «генератор жизни», обитель добра, света и красоты. Эту народную традицию продолжил и А. С. Пушкин в своей «Сказке о царе Салтане». Остров Буян в ней не случаен!

А как же восьмое и девятое небеса, служащие ирию крышей? Наверняка древние славяне задумывались, что лежит за их пределами, в бесконечной Вселенной. Быть может, задумывались они и об иных мирах, которые должны были там находиться…

Мать Земля и Отец Небо

Древние славяне считали Землю и Небо двумя живыми существами, более того – супружеской парой, чья любовь и породила всё живое на свете. Бога Неба, Отца всего сущего, называют Сварогом. Это имя восходит к незапамятно древнему слову, означающему «небо», а также «нечто сияющее, блестящее». Учёные отмечают, что другое имя Неба было Стрибог – в переводе на современный язык «Отец-Бог». Недаром дядю по отцу на Руси называли «стрый». Легенда рассказывает, что некогда Сварог подарил людям кузнечные клещи, научил выплавлять медь и железо, а прежде, по мысли славян, – и это вполне созвучно современным представлениям – на Земле царил каменный век, люди пользовались палицами и камнями. К тому же Сварог установил самые первые законы, в частности, велел каждому мужчине иметь только одну жену, а женщине – одного мужа.

В «Слове о полку Игореве» – знаменитом памятнике словесности, созданном в конце XII века, – среди богатейшей языческой символики можно найти иносказательное название ветров: «Стрибожьи внуки». Значит, ветры считались внуками Неба.

Землю мы до сих пор называем Матерью, и это трудно оспорить. Только вот мы далеко не всегда обращаемся с ней, как положено почтительным детям. Язычники же относились к ней с величайшей любовью, и все сказания говорят, что Земля платила им тем же. В одной из былин героя предостерегают, чтобы не вздумал сражаться с таким-то богатырём. Этот богатырь непобедим, а почему? – «Его Земля-Матушка любит»…

Десятого мая справлялись «именины Земли»: в этот день её нельзя было беспокоить – пахать, вскапывать. Земля была свидетельницей торжественных клятв; при этом её касались ладонью, а то вынимали кусок дёрна и возлагали себе на голову, мистическим образом делая ложь невозможной: считалось, Земля не станет носить обманщика. Посейчас мы ещё иногда требуем в качестве нерушимой клятвы: «Ешь землю!» А чего стоит хотя бы горсть родимой земли, которую берут с собой на чужбину!..

Предполагаемое изображение Макоши. Русская вышивка. Север. Начало XIX века 

Как же называли славяне великую Богиню Земли? Некоторые учёные считают, что её имя – Макошь. (Впрочем, другие, не менее авторитетные, с ними яростно спорят.) «Ма-» – понятно, мать, мама. А вот «кошь»? Давайте вспомним: КОШелёк, где хранится богатство, КОШара, куда загоняют живое богатство – овец. «КОШевым» называется предводитель казаков, «КОШем» ещё называли жребий, судьбу, счастье. А также и короб, большую корзину, куда складывают собранный урожай – земные плоды, а ведь именно он составлял богатство, судьбу и счастье древнего человека. Вот и получается: Макошь – Всеобщая Мать, Хозяйка Жизни, Дарительница Урожая. Одним словом – Земля.

Сидя на уютном пригорке, поросшем цветущими медоносными травами, наш языческий предок чувствовал под собой живые, тёплые колени Матери Земли. А с высоты на него был устремлён строгий и ласковый взгляд Неба – Отца-Бога…

Мог ли такой человек учинить на Земле-кормилице «лунный пейзаж», отравить чистое Небо дымом и ядовитыми газами, как это нередко делаем мы?

Даждьбог Сварожич

Древние славяне считали Солнце, Молнию и Огонь – два небесных Пламени и одно земное – родными братьями, сыновьями Неба и Земли.

Бога Солнца называют Даждьбогом (или, в другом произношении, Дажьбогом). Это не от слова «дождь», как иногда ошибочно думают, это значит – «дающий Бог», «податель всех благ». Славяне верили, что Даждьбог ездит по небу на чудесной колеснице, запряжённой четвёркой белых златогривых коней с золотыми крыльями. А солнечный свет происходит от огненного щита, который Даждьбог возит с собой. Ночью Даждьбог с запада на восток измеряет нижнее небо, светя Нижнему Миру. Дважды в сутки (утром и вечером) он пересекает Океан-море на лодье, запряжённой водоплавающими птицами – гусями, утками, лебедями. Поэтому наши предки приписывали особую силу оберегам (это слово происходит от глагола «беречь», «оберегать» и обозначает амулет, талисман) в виде уточки с головой коня. Они верили, что славный Бог Солнца поможет им, где бы он ни находился – в Дневном Мире или в Ночном, и даже по дороге из одного в другой. В «Слове о полку Игореве» русские люди названы «Дажьбожьими внуками» – внуками Солнца. Хотя повествуется там о событиях, происшедших без малого через двести лет после официального принятия христианства.

Утренняя и Вечерняя Зори считались сестрою и братом, причём Утренняя Заря была Солнцу женой. Каждый год, во время великого праздника летнего солнцестояния (ныне известного нам как Иванов день), торжественно праздновался их брак.

Славяне считали Солнце всевидящим оком, которое строго присматривает за нравственностью людей, за справедливым соблюдением законов. Недаром во все времена преступники ожидали наступления ночи, скрываясь от правосудия – не только земного, но и небесного.

Костяные амулеты «утко-кони». XI век 

А священным знаком Солнца с незапамятных времён был… крест! Его, кстати, нетрудно увидеть, если посмотреть, прищурясь, на Солнце. Не потому ли христианский крест, так похожий на древнейший языческий символ, и прижился столь хорошо на Руси? Иногда Солнечный Крест обводили кружочком, а иногда рисовали катящимся, как колесо солнечной колесницы. Такой катящийся крест называется свастикой. Она бывала обращена в одну или другую сторону, смотря по тому, какое Солнце хотели изобразить – «дневное» или «ночное». Между прочим, не только в славянских легендах колдуны, творя свои заклинания, ходят «посолонь» (то есть по Солнцу) либо «противосолонь», в зависимости от того, добрым или злым будет их волшебство. К сожалению, свастика была использована в фашистской символике и у большинства людей вызывает теперь отвращение: фашистский знак! Однако в древности она весьма почиталась и была распространена от Индии до Ирландии. Часто встречается она и на древнерусских украшениях, найденных археологами. Что же касается «фашистского знака», нетрудно убедиться, что он изображает именно «ночное» Солнце, катящееся по внутренней стороне нижнего неба. Таким образом, настоящим предметом «поклонения» фашистских мистиков оказывается не Солнце, а скорее его отсутствие – ночной мрак…

Чаша с острова Рюген (ныне Германия) с двойной символикой – морской и небесной. Перед нами дно небесного Океана, где хранятся запасы живой воды: большая медуза плавает по волнам. Но приглядимся повнимательней: мы видим знак Солнца (свастику) и само светило, покоящееся среди облаков на одном из небес… 

Интересна трактовка свастики в буддийской традиции. Она называется «мандзи» и считается символом совершенства. Вертикальная черта указывает на взаимосвязь Неба и Земли, горизонтальная – на борьбу извечных противоположностей Инь и Ян, сущности которых мы здесь рассматривать не будем. Что же касается поперечных штрихов, – если они направлены влево, то этим, с точки зрения буддистов, олицетворяется движение, мягкость, сострадание, добро; вправо – твёрдость, постоянство, разум и сила. Таким образом, две разновидности мандзи дополняют друг друга: любовь и сострадание беспомощны без силы и твёрдости, а бездушный интеллект и сила без милосердия ведут лишь к умножению зла. В общем, «добро должно быть с кулаками», но – именно Добро. Не случайно мандзи является эмблемой знаменитого буддийского монастыря Шаолинь, равно как и других центров боевых единоборств, исповедующих принцип: «не убивать противника, а возрождать его». То есть заставить его задуматься о своём несовершенстве и дать ему возможность встать на истинный путь. Следует отметить, что приверженцы этих боевых искусств носят на своих традиционных одеяниях именно левостороннюю мандзи, символизирующую чистоту их помыслов, считая её первичной. Мандзи решимости и твёрдости лишь подтверждает первую и заключена в самом человеке, в его силе и мастерстве.

1. Священный знак Солнца с вариантами распространенных изображений. 2. Русские ковши с изображением Солнца, коней и водоплавающих птиц. 3. «Коньки». Священные изображения у печей в русских избах

…Однако возвратимся на Русь, где утки, гуси и лебеди повсеместно пользовались уважением и любовью. Особенно лебеди: в некоторых местах народный обычай строго запрещал охоту на них. И не только потому, что для соседних финно-угорских народов это была священная птица.

Перун Сварожич

Перун – славянский Бог Грозы, Бог грома и молнии. Его представляли себе немолодым разгневанным мужем с рыжей клубящейся бородой. Сразу отметим, что рыжая борода – непременная черта Бога Грозы у самых разных народов. В частности, рыжебородым считали своего Громовержца (Тора) скандинавы, соседи и родственники славян по индоевропейской семье народов. Надо ли говорить, что огненно-золотой цвет бороды Бога Грозы отнюдь не случаен!

Волосы же Бога Грозы уподоблялись грозовой туче. Скандинавские сказания отмечают, что разгневанный Тор «потрясал волосами». Какого цвета были волосы у Тора, определённо не сказано, а вот у славянского Перуна они действительно как грозовая туча – чёрно-серебряные. Недаром изваяние Перуна, стоявшее некогда в Киеве, описано в летописи так: «Голова серебряна, ус злат». Славяне видели своего Бога мчащимся среди туч верхом на коне либо в колеснице, запряжённой крылатыми жеребцами, белыми и вороными. Между прочим, сорока была одной из птиц, посвящённых Перуну, именно из-за своей чёрно-белой окраски.

Имя Перуна очень древнее. В переводе на современный язык оно означает «Тот, кто сильно бьёт», «Разящий». Некоторые учёные усматривают связь имени Бога Грозы с такими словами, как «первый» и «правый». Что касается «первого», то Перун действительно был главнейшим Богом в языческом пантеоне Киевской Руси и, вероятно, старшим сыном Сварога. Не лишено смысла и сближение его имени с «правым». Как будет рассказано в главе «Звёздный мост», Перуна считали наши предки учредителем нравственного закона и самым первым защитником Правды.

Отчаянно гремит по неровностям туч несущаяся Перунова колесница – вот откуда гром, вот почему он «прокатывается» по небесам. Впрочем, на сей счёт бытовали разные мнения. Ещё говорили, что гром и молния – эхо и отблеск ударов, которыми Перун награждает небесного Змея, стремящегося снова ограбить Богов и людей – похитить Солнце, скот, земные и небесные воды (об это вечном сражении будет подробнее рассказано в главах «Змей Волос» и «Звёздный мост»). А в отдалённой древности полагали, что на самом деле гром – это «клич любви» на празднике свадьбы Неба с Землёй: известно же, как хорошо всё растёт после грозы…

Согласно некоторым источникам, молнии у Перуна были двоякого рода: лилово-синие, «мёртвые», разящие насмерть, и золотые, «живые», созидающие, пробуждающие земное плодородие и новую жизнь.

Давно замечено, как чист воздух и как легко дышится, когда отгремела гроза. Славяне-язычники и этому нашли объяснение. Всё дело в том, говорили они, что нечистая сила в страхе разбегается перед гневом Перуна, прячется в норы и долго ещё не смеет высунуться наружу!

Перун, в большой степени «ответственный» за плодородие, имеет особое отношение к хлебу. Сохранилась легенда о том, как некая неразумная женщина отправилась в поле работать в праздник Перуна (20 июля), чего по обычаю делать было нельзя. Рассердившийся Перун сдержал поначалу свой гнев. Но когда ребёнок, оставленный на меже, обмарал пелёнки и мать вытерла его пучком хлебных колосьев (по другой версии, осквернению подвергся кусок печёного хлеба) – беда разразилась: поднялся вихрь и унёс в тучу весь урожай. Часть его всё-таки удалось отмолить обратно, но «стоколосым» (по сотне колосьев на каждом стебле) хлеб никогда уже больше не родился…

Громовый знак. Изображения с донца прялки и матицы избы. XIX век 

С громом небесным связана и легенда о происхождении жемчуга. Славяне считали, что он зарождается из отражения молнии, запечатлённой в глазах моллюска-жемчужницы в момент, когда тот испуганно захлопывает створки раковины при виде грозы…

Оружием Перуна первоначально были камни, в дальнейшем – каменные топоры и наконец – золотая секира: Боги «прогрессировали» вместе с людьми. Топору – оружию Громовержца – с глубокой древности приписывалась чудесная сила. Топором ударяли по лавке, на которой кто-нибудь умер: полагали, что тем самым будет «подсечена» и изгнана Смерть. Топор крест-накрест перебрасывали через скотину, чтобы она не болела и хорошо плодилась. Топором чертили над больным Солнечный Крест, призывая на помощь сразу двоих братьев-Богов. А на лезвиях топоров часто выбивали символические изображения Солнца и Грома. Подобный топор, всаженный в дверной косяк, был неодолимым препятствием для злой нечисти, стремящейся проникнуть в человеческое жильё. Поистине не перечесть обычаев и поверий, связанных с топором. Даже всем известный «куриный бог», камешек с отверстием посередине, который заботливые хозяева посейчас стараются повесить в курятнике, – не что иное, как воспоминание о древнем каменном топоре, одном из символов языческого Бога Грозы…

Другой символ Перуна – так называемый громовый знак, похожий на колесо с шестью спицами. Учёные полагают, что древние люди использовали здесь форму снежинки, ведь святилища Перуна устраивались как можно ближе к тучам и Небу – на вершинах гор (во всяком случае, на самых возвышенных местах), где раньше всего появляется снег. Этот знак до сих пор можно видеть на избах старой постройки. Его резали и для красоты, и из чисто «практических» соображений – в качестве громоотвода…

Когда у славян появились князья и боевые дружины, Перуна стали считать покровителем воинов. Поэтому некоторые исследователи теперь пишут, будто Перун – исключительно «дружинно-княжеский» Бог, вовсе не популярный среди простого народа. Вряд ли это было действительно так! Ведь гроза – не только небесная битва, она необходима и пахарю, ждущему урожая. А главный подвиг Перуна как раз и состоял в том, что он вернул Земле плодородие, вернул Солнце и дождь.

Жреческий нож и бронзовый идольчик

Перуну было посвящено животное – дикий тур, огромный, могучий лесной бык. К сожалению, в дикой природе последний тур был убит ещё в 1627 году и до наших времён дожили лишь прирученные потомки туров – домашние быки и коровы. Туры отличались от них размерами: бык достигал в холке почти двух метров – и ещё цветом: быки были чёрными, с белым «ремнём» – полосой вдоль хребта, а коровы-«турицы» – гнедыми (тёмно-рыжими с чёрными хвостами). Тур был куда агрессивнее самого злого домашнего быка. Хищные звери против него были бессильны, а у людей охота на тура считалась подвигом. Люди верили, что Перун, гуляя по белому свету, охотно принимает облик лесного быка. А 20 июля (мы помним, что это праздник Перуна) туры якобы сами выбегали из леса и позволяли себя заколоть для священного пира. Позже, когда люди прогневали чем-то Богов, туры перестали появляться, и по деревням специально откармливали жертвенных быков. Эта традиция ещё в прошлом веке неукоснительно соблюдалась во многих местах. Только теперь языческий пир устраивали возле церкви, и христианский батюшка его освящал.

Тур. (Bos primigenius) 

Есть у Перуна своё дерево – дуб, есть и любимый цветок, который в Болгарии до сих пор зовут «перуникой». У него шесть лилово-голубых лепестков (громовый знак!), поросших золотистыми волосками (молния!). Он расцветает весной, когда гремят первые грозы. Цветок этот очень красив, и мы зовём его ирисом – по-гречески «радужным», потому что различные сорта ирисов бывают самого разного цвета. Научное, латинское название перуники – Iris Germanica.

1. Святилище Перуна около Новгорода. Реконструкция.  2. Красногорское святилище. Реконструкция 

Святилища Перуна устраивались под открытым небом. Они имели форму цветка; в тех святилищах, что раскопаны археологами, «лепестков» обычно восемь, но в древнейшие времена, по мнению учёных, их было шесть. «Лепестки» представляли собой ямы, в которых горели неугасимые священные костры. Посередине ставилось скульптурное изображение Бога. Теперь слово «идол» имеет в нашей речи несколько презрительный оттенок (вспомнить хотя бы «идолище поганое»), приходится иногда даже слышать, будто древние славяне «верили в идолов». Но это всё равно что утверждать, будто христиане «верят в иконы». Перед изображением Бога помещался алтарь, обычно в виде каменного кольца. Туда складывали приношения, проливали жертвенную кровь: чаще всего – животную, а если народу грозило серьёзное несчастье – то и человеческую. Жизнь во все времена считалась священным даром Богов: человеческое жертвоприношение было чрезвычайным, исключительным актом. И надо ещё учитывать, что, по утверждению учёных, человек, назначенный в жертву, вовсе не обязательно заливался горькими слезами и пробовал убежать. Жертвы бывали и добровольными: человек уходил к Богам, чтобы поведать им о нуждах своего народа, попросить помощи, отвести беду – как мы бы теперь выразились, «закрывал собой амбразуру»…

Огненное восхождение Ильи Пророка. С иконы XVI века. Здесь Илья Пророк удивительным образом напоминает громовержца Перуна… 

После принятия христианства Перун отнюдь не был забыт. Здесь рассказано лишь о немногих обычаях, доживших до наших дней; на самом деле их великое множество. Правда, Православная Церковь запретила молиться прежним Богам, и святилища были разрушены с той же ненужной жестокостью, с какой спустя почти тысячу лет воинствующими атеистами были разрушены церкви. Однако учёные говорят, что христианство не только «громило» язычество, но и пыталось мирно ужиться с ним, подчинив своей иерархии ценностей. Не случайно особо острые конфликты происходили всё-таки редко, ибо со временем возникал своего рода симбиоз. В частности, приняв крещение, вчерашние язычники продолжали чтить старых Богов, только под новыми именами. Вот и Перун «передал» многие свои качества Илье Пророку, одному из самых почитаемых христианских святых. Другой «наследник» Бога Грозы – святой Георгий, змееборец, что так гордо скачет на белом коне по гербу Москвы. Прерывать традиции слишком опасно. Умные люди понимали это во все времена, в том числе и тысячу лет назад.

Огонь Сварожич

Третьим братом Солнца и Молнии, третьим сыном Неба и Земли для древних славян был Огонь. До сих пор мы испытываем особое чувство, говоря об «огне родных очагов» – хотя у большинства из нас дома не очаги, а газовые или электрические плиты. В древние же времена Огонь был поистине центром того мира, в котором проходила вся жизнь человека, да и после смерти его тело нередко ожидал погребальный костёр. В глубочайшей древности Огонь отгонял прочь тьму, холод и хищных зверей. Позже – собирал вкруг себя несколько поколений рода – большую семью, символизируя её нераздельную общность (подробнее об этом см. в главе «В едином хлебе»).

Во время трапезы Огонь угощали первым и лучшим кусочком. Любой странник, совсем чужой человек, становился «своим», стоило ему обогреться у очага. Его защищали, как родного. Нечистая сила не смела приблизиться к Огню, зато Огонь был способен очистить что-либо осквернённое. Огонь был свидетелем клятв, и вот откуда обычай прыгать парами через костры: считалось, если парень и девушка сумеют перелететь через пламя, не расцепив рук, – стало быть, их любви суждена долгая жизнь. Да и саму любовь мужчины и женщины считали подобной Огню. Недаром мы по сию пору говорим: «Любовь вспыхнула в их сердцах…»

Как звали Бога Огня? Некоторые учёные полагают, что западные славяне, жившие по южному берегу Балтийского моря, называли его Радогостем (Радигостом). У этих исследователей есть серьёзные доказательства, у их не менее учёных противников – опровержения, так что решающее слово пока не сказано. Вероятнее же всего, имя Бога Огня было настолько свято (ещё бы, ведь этот Бог обитал не где-нибудь на седьмом небе, а непосредственно среди людей!), что его старались пореже произносить вслух, заменяли иносказаниями. А с течением времени оно просто забылось…

Севернорусский овин – место культа Огня Сварожича

Зато не забылось великое множество примет и поверий, связанных с Огнём. В присутствии Огня считалось немыслимым выругаться: «Сказал бы тебе… да нельзя: печь в избе!»

Русская сваха, явившаяся сватать невесту, непременно протягивала руки к печи, грея ладони, в какое бы время года это ни происходило: тем самым она призывала Огонь себе в союзники, заручалась его поддержкой. Новобрачную молодой муж торжественно обводил трижды вокруг очага. А если в момент рождения ребёнка Огонь неожиданно угасал, то в этом видели верный признак рождения будущего злодея. И вот, наконец, почему перед новобрачными разбивают тарелку, а прежде разбивали горшок, только что побывавший в Огне: «Сколько кусочков, столько бы и сыночков!»

Теперь чаще всего не помнят смысла этого действия. Одно и могут ответить: на счастье. А обычай живёт.

Особую священную силу приписывали Огню, полученному самым первобытным способом – трением. И здесь, пожалуй, надо сказать несколько слов, почему всё древнейшее пользовалось таким почётом, да и в наши дни ещё пользуется: лучшая реклама – «сделано по старинным рецептам». Дело в том, что всем наиболее древним обычаям, приёмам и ухваткам, как считалось, праотцы и праматери ныне живущих людей научились непосредственно у Богов. Вспомним кузнечные клещи и плуг, «упавшие с небес», или «первые» законы! Соответственно, весь последующий технический и социальный прогресс был отчасти искажением прадедовской «божественной» мудрости, выше которой, по мнению древних людей, ничего не могло быть.

Так вот, Огонь, добытый трением, считался «чистым», не соприкоснувшимся ни с какой скверной. Возжиганием такого Огня всякий раз отмечали наступление нового года. При этом полагали, что все грехи прошлого остаются в минувшем году вместе с угасшим старым Огнём: таким образом, каждый год миру даётся шанс возродиться, сделаться добрее и лучше… Отметим попутно, что начало нового года на Руси неоднократно переносилось, его праздновали то в марте, то в сентябре, но одним из древнейших учёные всё же признают Новый год, справляемый в дни зимнего солнцеворота, 22–23 декабря.

С Огнём славяне-язычники связывали и возникновение людей. По некоторым сказаниям, Боги сотворили Мужчину и Женщину из двух палочек, между которыми возгорелся Огонь – самое первое пламя любви…

Добывание священного «живого» Огня. С реконструкции 1928 года 

И это далеко не всё, что можно сказать об Огне. Интересных примеров – великое множество. Откуда, например, появилась наша «ватрушка»? Это от древнего слова «ватра», то есть «очаг».

Род и Рожаницы

Уже говорилось, что светлый ирий считался у древних славян источником всяческой жизни, прародиной растений, птиц и зверей. Были и Боги, особо «ответственные» за процветание и приплод всего живого в природе, а также за преумножение рода людского, за брак и любовь между людьми. Это – Род и Рожаницы, упоминаемые в древнерусской литературе.

Учёные давно спорят о том, насколько важную роль отводили славяне Богу по имени Род. Некоторые утверждают, что это мелкое «семейное» Божество вроде Домового (о котором речь пойдёт в одноимённой главе). Другие, наоборот, считают Рода одним из самых важных, верховных Богов, принимавших участие в создании Вселенной: согласно верованиям древних славян, именно он посылает с небес на Землю души людей, когда рождаются дети. Кроме того, исследователи предлагают обратить внимание, сколько важнейших слов происходит от корня «род», созвучного имени этого Бога: РОДня, уРОЖай (а что могло быть важней для древнего человека!), РОДина, приРОДа. А также «рдеть» и даже родственное ему английское слово «red», означающее «красный». В подробных словарях русского языка (например, в том, что в конце XIX века составил В. И. Даль) перечень этих слов с объяснением смысла занимает не одну страницу.

О Богинях Рожаницах говорят обычно во множественном числе. В древних рукописях о них сказано кратко, лишь упомянуты хлеб, мёд и «сыр» (раньше этим словом обозначали творог), которые приносили им в жертву. Впрочем, рукописи были составлены деятелями православия с целью отвлечь недавних язычников от почитания прежних святынь, так что в них трудно найти подробные и точные описания. Из-за скудости этих сведений некоторые исследователи прошлых лет привыкли видеть в Рожаницах многочисленные, безликие Божества женского пола, помогавшие в различных женских заботах и работах, а также при рождении детей. Однако современные учёные, обработав большой археологический, этнографический, языковедческий материал, обратившись к сведениям, касающимся соседних народов, пришли к выводу, что Рожаниц было две: Мать и Дочь.

Рожаница-Мать связывалась славянами с периодом летнего плодородия, когда созревает, тяжелеет, наливается урожай. Этому вполне отвечает образ зрелого материнства: вспомним – плодоносную Осень художники обычно изображают немолодой женщиной, доброй и полнотелой. Это почтенная хозяйка дома, мать многочисленного семейства. Древние славяне дали ей имя Лада, и с ним связано, пожалуй, не меньше слов и понятий, чем с Родом. Все они имеют отношение к установлению порядка: «ЛАДить», «наЛАЖивать» и так далее. Порядок при этом мыслился в первую очередь семейный: «ЛАДа», «ЛАДо» – ласковое обращение к любимому супругу, мужу или жене. «ЛАДины» – свадебный сговор. Болгарское «ЛАДуванье» – гадание о женихах.

Русская прялка с солярными изображениями. Земля же показана на ней красочными жизненными сценами 

Но сфера деятельности Лады отнюдь не ограничивается домом. Некоторые исследователи признают Великую Ладу матерью двенадцати месяцев, на которые делится год. А ведь месяцы, как мы знаем, связаны с двенадцатью созвездиями Зодиака, которые, согласно астрологической науке, оказывают влияние на человеческую судьбу!.. Таким образом, к примеру, Скорпион и Стрелец – достояние не только зарубежной (неславянской) культуры, как мы привыкли считать. А Лада предстаёт перед нами не просто Богиней лета, домашнего уюта и материнства, она связана ещё и со всеобщим космическим законом. Вот вам и «примитивный», «варварский» культ!

…Всем, кто слушал оперу Н. А. Римского-Корсакова «Снегурочка», наверняка запомнился один из персонажей, юноша Лель. Опера оперой, но на самом деле, как пишут учёные, у древних славян была Богиня по имени Леля – дочь Лады, младшая Рожаница. Вдумаемся: недаром детскую колыбель часто называют «люлькой», нежное, бережное отношение к ребёнку передают словом «лелеять». Аист, якобы приносящий детей, по-украински – «лелека». А само дитя и сейчас иногда называют ласково «лялечкой». Так родилась славянская Леля – Богиня трепетных весенних ростков, первых цветов, юной женственности. Славяне считали, именно Леля заботится о едва проклюнувшихся всходах – будущем урожае. Лелю-Весну торжественно «закликали» – приглашали в гости, выходили встречать её с подарками и угощением. А прежде спрашивали разрешения у Матери Лады: отпустит ли дочь?

Праздник Рожаниц справляли весной – 22–23 апреля. В этот день приносили жертвы растительными и молочными продуктами, которые торжественно, с молитвами съедали на священном пиру, а потом ночь напролёт жгли костры: огромный, в честь Лады, и вокруг него ещё двенадцать поменьше – по числу месяцев года. Согласно традиции, это был женский и девичий праздник. Парни, мужчины смотрели на него издали.

Что же касается оперы «Снегурочка», она, конечно, прекрасна как художественное произведение, но не как «исторический источник». Например, «берендеи», среди которых разворачивается действие, исторически были совсем не славянами, а кочевниками-тюрками, выходцами из степей. И Ярила совсем не Бог Солнца, как там поют.

Вот о Яриле мы сейчас и поговорим, а пока очень прошу запомнить: даже если на книге написано «исторический роман», никогда не следует читать её с целью доподлинно выяснить, «как это было на самом деле». С любой художественной книгой или фильмом связана масса тонкостей, начиная от права автора на вымысел и кончая уровнем его личных познаний. Для того, чтобы все же понять, «как это было на самом деле», существуют книги учёных. Притом редко бывает достаточно ознакомиться только с одним мнением, потому что учёные постоянно спорят между собой, и каждый приводит интересные и убедительные доказательства. Истина же обычно находится посередине, а то и вовсе в другой стороне…

Ярила

Что мы подразумеваем под словом «ярость»? В словарях русского языка можно найти: «неистовство; порыв слепой, стихийной, зачастую бессмысленной силы». Яростный – значит неукротимый, озверелый. Яровать – неистовствовать, забываясь. Ярун – глухарь во время тока, не видящий и не слышащий ничего, не помнящий ни о чём, кроме подруги и ревнивых соперников, которых надо прогнать…

И ещё много родственных слов, и все они рассказывают о сильных эмоциях, неподконтрольных рассудку и часто связанных с идеей плодородия, размножения, физической любви. Вот эта сторона любви, которую поэты называют «страстью кипучей», и находилась «в ведении» славянского Бога Ярилы. Ещё в прошлом веке кое-где в России справляли праздник «ярилки», приуроченный к 27 апреля, к самому пику весеннего буйства природы. Целую ночь по возвышенным местам горели костры, а молодёжь гуляла, пела песни, плясала. По мнению православных священников, эти гулянья, на которых все считались друг другу невестами и женихами, носили «разнузданный» характер. Язычники же, наоборот, полагали, что всеобщий весенний расцвет должен пробуждать в людях нежность и страсть. А людская любовь, в свою очередь, – увеличивать плодородие полей, способствовать урожаю. Ведь, как мы помним, язычники не противопоставляли себя природе и не отвергали её законов. И эти верования, близкие душе земледельца, очень стойко держались в крестьянской среде. До тех пор, пока неумолимое движение истории не разрушило традиционного жизненного уклада деревни…

Ярилу представляли себе юным мужчиной, пылким, влюблённым женихом. Кое-где, желая подчеркнуть его юность и красоту, «Ярилой» наряжали девушку. Её сажали на белого коня, надевали венок из полевых цветов, давали в левую руку колосья, а в правую… символ смерти – изображение человеческой головы. Коня с «Ярилой» водили по полям, приговаривая: «Куда ногою, там жито копною, а куда глянет, там колос зацветает!»

«Житом» в разных местностях называли основную злаковую культуру: на юге – пшеницу, на севере – рожь и даже ячмень. Ибо «жито» – это от слова «жить»: то, от чего зависела жизнь. А изображение головы, которое «Ярила» держал в правой руке, вероятно, связано с тем, что он, подобно египетскому Осирису, принадлежит к ежегодно умирающим и воскресающим Богам плодородия. Проводам, «похоронам» плешивого, состарившегося Ярилы тоже был посвящён праздник. Люди знали: минует зима – и Ярила вернётся, воспрянет. Так же, как зерно, похороненное в земле, воскресает стеблем, колосом и в итоге новым зерном. Не случайно зерновые культуры, которые сеют весной (в отличие от озимых), называют «яровыми»…

Змей Волос

Учёные пишут, что сказка – это миф, который перестал быть священным для тех, кто его рассказывает и слушает. Это миф, в который уже не очень-то верят. (Кстати, в Древней Руси словом «сказка» обозначали достоверный рассказ, притом чаще письменный. А то, что мы теперь называем сказкой, тогда обозначали словом «баснь». От него произошла современная «басня» и выражение «баснословный» – приукрашенный, фантастический, легендарный.)

Так вот, существует множество сказок про Змея Горыныча, который похищает (или ему отдают в дань) девиц-красавиц и с которым борются богатыри и герои – от былинного Добрыни Никитича до Иванушки-дурачка. А ведь это тоже доживший до наших дней отголосок древнего языческого мифа. Мифа о борьбе громовержца Перуна со своим извечным врагом – чудовищным Змеем.

Битва Еруслана Лазаревича со Змеем Горынычем. Фрагмент русского лубка. XIX век 

Похожие легенды существуют у многих народов. Все они рассказывают о том, как жадный Змей похитил жену (или невесту) Бога Грозы, а заодно Солнце, земные и небесные воды, стада скота. Самого Бога Грозы, побеждённого в неравном бою, злые силы заточают в мрачное подземелье, лишают божественной мощи, отнимают у него глаза и сердце, заковывают в тяжёлые цепи… Долгие годы длится его плен, между тем как на Земле гибнут люди, а на Небе приходится плохо Богам. Но наконец выросший сын возвращает отцу глаза и сердце, помогает вырваться из неволи. Есть у Бога Грозы и смертные помощники – кузнецы (о них речь впереди). Следует новый поединок со Змеем, и теперь чудовище бежит, пытается прятаться то в дереве, то под камнем, то за спиной человека. И вот Змей повержен, Солнце водворено на небеса, воды проливаются дождём, стада отправляются на пастбища, а спасённая жена Бога Грозы возвращается к любимому мужу. Учёные называют этот миф «основным», потому что он является как бы стержнем в мифологии многих народов. При этом некоторые полагают, что так отразился в памяти человечества какой-то крупный природный катаклизм, вызвавший неблагоприятное изменение климата.

1. Змеевик. 2. Головы ящеров на конструкциях домов и ручках ковшей. Новгород. X–XI века 

Но что же это за Змей, с которым сражается Громовержец?

В славянской языческой мифологии известен «скотий Бог» Волос (или Велес), отчётливо противопоставляемый Перуну. Его связь со «скотьим» (то есть животным) царством вытекает уже из его имени: Волос – волосатый – волохатый – мохнатый. Возможно, что и слово «волхв» происходит от имени этого Бога и от обычая его жрецов одеваться в вывороченные мехом наружу, «волохатые» шубы для подражания своему Божеству. Между тем имя «Волос» столь же определённо выводит нас в мир змей и червей. Кто хоть раз был летом в деревне, наверняка слыхал леденящие душу истории о «живом волосе», который водится в речке у берега и может, укусив, всосаться под кожу. (На самом деле этот червячок «волосатик» абсолютно безобиден и убивать его – бессмысленная жестокость.) А ещё есть поверье, что волосок – звериный или человеческий, особенно от плохого человека, – оброненный в воду или опутавший яйцо, оживает и начинает творить злые дела. Вообще, волосы считались важным вместилищем жизненной силы (об этом подробнее рассказано в главе «Коса и борода»). И не оберёшься беды, если состриженный и брошенный волос подберёт недобрый колдун…

1. Новгородские гусли. XII–XIV века.  2. Збручский каменный идол

Одним словом, много веских причин заставляет некоторых учёных отождествлять Волоса с легендарным Змеем – противником Бога Грозы. Послушаем их рассказ.

Согласно преданиям, Змей Волос каким-то образом сочетает в своём облике мохнатость и чешую, летает на перепончатых крыльях, умеет выдыхать огонь (хотя сам до смерти боится огня, в первую очередь молнии) и очень любит яичницу и молоко. Поэтому другое имя Волоса – Смок или Цмок, то есть Сосун. Здесь уместно вспомнить Смога – злобного дракона из сказочной повести Дж. Р. Р. Толкина «Хоббит». Это имя выбрано писателем не случайно!

Но если внимательно перечитать народные легенды и сказки, окажется, что Змей в них не столько злобен, сколько неразумен и жаден. Его даже жаль иногда, когда он плачет, наказанный, просит о пощаде. Легко убедиться, что облик Змея «составлен» человеческим воображением из частей, взятых от разных животных. Быть может, в нём воплощены силы первобытного Хаоса, буйные силы неупорядоченной, дикой, необжитой природы, зачастую враждебной древнему человеку, но по сути своей вовсе не злобной?.. А с ними и животные инстинкты самого человека, та область нашей личности, которая не знает слова «надо», только «хочу»? На самом деле ничего дурного, «греховного» в ней нет, надо лишь держать её в повиновении…

Славяне-язычники поклонялись обоим божественным противникам – и Перуну, и Змею. Только святилища Перуна устраивались, как уже говорилось, по высоким местам, а святилища Волоса – в низинах. Есть основания думать, что укрощённый, загнанный в подземелье Волос стал «ответственным» за земное плодородие и богатство. Он отчасти утратил своё чудовищное обличье, сделался более похожим на человека. Не зря же последний пучок колосьев оставляли в поле «Волосу на бородку»! Кроме того, прослеживается связь Волоса-Велеса с музыкой и поэзией, недаром в «Слове о полку Игореве» певец Боян назван «Велесовым внуком»…

В 1848 году в реке Збруч был найден каменный идол, чётко отражающий деление языческой Вселенной на Мир Богов, Мир Людей и Нижний Мир. Так вот, Мир Людей поддерживает снизу коленопреклонённое усатое человекоподобное существо. Вид у него недовольный. На древнем изваянии, конечно, нет пояснительных надписей, но учёные полагают, что это и есть Волос, поселившийся в глубинах Земли…

Тёмные Боги

Жизнь древнего человека далеко не всегда была лёгкой. Случались и горести, и несчастья, наводившие на мысль о злых сверхъестественных существах, стоящих за ними. Ведь и сегодня подобные мысли нас не минуют! У западных славян таким воплощением зла был Чернобог: это имя поистине говорит само за себя. Известно, что его изваяния были чёрного цвета, с серебряными усами. Веровали в него или нет восточные славяне (предки белорусов, украинцев и русских), определённо сказать нельзя. Быть может, и веровали, вряд ли у них было для этого меньше причин, чем у западных собратьев.

А вот злая Богиня по имени Морана (Морена, Марана) совершенно точно была известна и на Западе, и на славянском Востоке. Её связывают с темнотой, морозом и смертью. Действительно, её имя родственно таким словам, как «мор», «мрак», «марево», «морок», «морочить», «смерть» и ещё многим столь же недобрым. От Индии до Исландии известны мифические персонажи, причиняющие всяческое зло: буддийский Мара, искушавший праведных отшельников, скандинавская «мара» – злой дух, способный замучить спящего, «затоптать» его насмерть, Морриган, Богиня древних ирландцев, связанная с разрушениями и войной; наконец, французское слово «кошмар». Ещё можно вспомнить Моргану, Моргаузу и Мордреда из эпоса о короле Артуре и его рыцарях, а также Моргота – Великого Врага из романа Дж. Р. Р. Толкина «Властелин Колец». Всё это родственники.

Отзвуки сказаний о Моране прослеживаются в былинах о Добрыне и «Маринке», которая всячески старается погубить богатыря, в частности, превращает его своим колдовством в тура-золотые рога. В тех же былинах рассказывается о нечестивой связи «Маринки» со Змеем. Есть основания видеть древнюю Морану и в болгарской легенде о «злой бабе», «погубившей много людей» и набросившей грязную пелену на серебряный Месяц: с тех-то пор он покрылся тёмными пятнами и, напуганный, стал ходить над Землёй куда выше прежнего (между прочим, учёные-астрономы пишут о вековых изменениях орбиты Луны…). Другие легенды рассказывают, как Морана со злыми приспешниками каждое утро пытается подкараулить и погубить Солнце, но всякий раз в ужасе отступает перед его лучезарной мощью и красотой. Наконец, соломенное чучело, которое и посейчас кое-где ещё жгут во время праздника древней языческой Масленицы, в пору весеннего равноденствия, принадлежит несомненно Моране, Богине смерти и холода. Каждую зиму она ненадолго берёт власть, но навек утвердиться ей не дано: вновь и вновь торжествуют Солнце, Жизнь и Весна…

Мир человека: между своим и чужим



Домовой



Почему «нельзя» здороваться за руку или передавать что-либо через порог? Дело в том, что порог – естественная «граница» избы – был для древнего человека нешуточной границей между мирами: «своим» и «чужим», «хорошо обжитым» и «менее обжитым». Пересечение её таило серьёзные опасности уже само по себе; в те времена ко всем рубежам – как в пространстве, так и во времени – относились необыкновенно серьёзно. Существовали отдельные Боги, ведавшие границами. Ромул, легендарный основатель Рима, убил своего брата-близнеца за то, что тот… перепрыгнул через ров, отмечавший границу будущего города, – это была достаточная причина для казни. Соседи и современники древних славян, скандинавские викинги, хоронили преступников в полосе прилива – в местах, не принадлежавших ни морю, ни суше… О границах во времени мы поговорим позже, но, вероятно, все слышали про особенные свойства полуночи, про то, что понедельник – день тяжёлый, и ещё: чем занимаешься в первый день года, тем будешь заниматься весь год.

А кроме того, подобное обращение с границей домашнего мира навряд ли понравилось бы Домовому.

Кто такой Домовой и как он заводится в доме?

Домовой – это душа избы, покровитель строения и живущих в нём людей.

Строительство дома было для древних славян исполнено глубочайшего религиозного смысла, ведь человек при этом уподоблялся Богам, создавшим Вселенную. Он тоже строил свой мир, создавал из разрозненных частей и на пустом месте что-то новое, чего не было в природе. Соответственно, огромное значение придавалось выбору времени для начала работ, выбору места для новой избы и, конечно, выбору строительных материалов. Об этом подробно рассказано в разных главах раздела «Жилище». Там говорится и о жертвоприношениях, которые иногда совершались в начале строительства. Так вот, по некоторым представлениям, из души жертвенного животного и возникал Домовой. По другим легендам, Домовой рождался из душ деревьев, срубленных и использованных для строительства. Согласно народным верованиям, у Домовых бывали и жёны, и ребятишки: стало быть, Домовой для нового жилища мог появиться на свет и «естественным путём».


Домовые. Деревянные фигурки домашних Божеств и навершия деревянных жезлов. XI–XIII века 

Впрочем, в некоторых случаях – например, если заново строились после пожара – на новое место брали с собой прежнего Домового. Не оставлять же его на развалинах, чтобы он плакал там ночами, пугая прохожих. Домового с угощением и уговорами переносили в стоптанном лапте или на лопате, которой сажали в печь хлебы.

Домовой устраивался жить в подполе под печью (в позднейшие времена, когда появились потолки, он облюбовал ещё и чердак). Домового обычно представляли себе в виде маленького старичка, похожего лицом на главу семьи, только заросшего до глаз волосами и с коготками на мохнатых лапах. По нраву же Домовой – идеальный домохозяин, вечный хлопотун, зачастую ворчливый, но в глубине души заботливый и добрый. Люди старались поддерживать с Домовым хорошие отношения, не забывали обратиться к «дедушке-суседушке» с ласковым словом, оставить немного вкусной еды. И тогда Домовой платил добром за добро: ухаживал за скотиной, помогал содержать дом в порядке, предупреждал о грозящем несчастье – скажем, мог разбудить ночью: «Вставай, хозяин, пожар!..» – и точно, тлеют рассыпанные угли, вот-вот полыхнёт…

И прежде чем войти в заброшенный дом или в лесную избу-зимовье, выстроенную нарочно для прохожих гостей, надо хотя бы мысленно попросить разрешения у её Домового: «Хозяин, хозяин, пусти переночевать!»

И тогда Домовой, обрадованный вниманием, защитит гостя от любой нечисти, промышляющей в ночи. Если же не уважить, обидеть чем-нибудь душу избы, сварливый маленький «хозяин» будет строить всякие пакости, покуда не повинишься, не помиришься с ним. Впрочем, он и сам иногда, расшалившись, переходит границы дозволенного. Скажем, принимается мучить какое-нибудь животное. В этом случае его можно усовестить – «оговорить»: «Что же ты, дедушка-суседушка, кошку оземь бросаешь! Какое без кошки хозяйство?»

Говорят, помогает. Кстати, точно так же порой реагирует на увещевания и современный «барабашка», или, по-немецки, «шумный дух» – «полтергейст». А что, если это заблудившийся, обиженный кем-нибудь Домовой?..

Овинник, Банник, Дворовый…

В первом разделе мы прошлись сверху вниз по Мировому Древу славян, от светлого ирия у вершины до самого Нижнего Мира, где живут Змей Волос, Чернобог и злая Морана. А теперь мы очерчиваем, так сказать, горизонтальную проекцию языческого мира, сплошь населённую мелкими, «низшими» Божествами. Мы начали с самого центра этого мира – с дома и Домового. Домовой, живущий бок о бок с человеком, в наиболее обжитом месте, является потому и самым «добрым» среди многих маленьких Божеств. А уже непосредственно за порогом избы «свой» мир становится всё более «чужим» и враждебным. Выйди дождливой ночью из тёплого и освещённого дома во двор – сразу поймёшь, о чём я говорю.

Дворовый (хозяин двора) был уже чуть менее доброжелательным, чем Домовой. Овинник, хозяин овина, – ещё менее, а Банник, дух бани, стоящей вовсе на отшибе, на самом краю двора, а то и за его пределами, на границе «дикого», неосвоенного пространства, – попросту опасен. По этой причине верующие люди считают баню – символ, казалось бы, чистоты – «нечистой», хотя истинная причина нередко оказывается позабыта. Точно так же забыт и первоначальный смысл прилагательного «нечистый». В древности оно обозначало вовсе не что-то греховное, скверное или злое, а просто «менее чистое» – в смысле «менее священное», то есть более доступное для воздействия злых сил…

О Баннике и в наши дни рассказывают немало жутких историй. Иногда его представляют себе в виде крохотного (но, как и Домового, очень сильного) старичка с длинной, покрытой плесенью бородой. Его злой воле приписывают обмороки и несчастные случаи, порою происходящие в бане. Любимое развлечение Банника – шпарить моющихся кипятком, раскалывать камни в печи-каменке и «стрелять» ими в людей. Может он сделать и кое-что похуже: затащить за горячую печку, содрать клок кожи с живого. А впрочем, и с ним нетрудно поладить. Знающие люди всегда оставляют Баннику хороший пар, свежий веничек и лоханку чистой воды. И никогда не подгоняют друг друга – этого Банник не выносит, сердится.

Но если не повезло, если всё же попал Баннику под недобрую руку, – надо выбежать из бани вон и позвать на подмогу Овинника или Домового: «Батюшка! Выручи!..»

Овинник и Домовой тотчас примчатся на помощь и сцепятся с Банником, обороняя хозяина. Бывало, Домовой при этом советовал хозяину-христианину: «Сними крестик-то да крестиком его и хлещи…»

Лес и Леший

За оградой двора древнего славянина начинался лес. Воспетого поэтами «русского пейзажа» с полями и берёзовыми перелесками тогда ещё попросту не было. Он образовался намного позже, на месте сведенной под корень дремучей тайги; такая теперь сохранилась только в глухих углах Севера и Сибири. Этот лес, особенно в северных областях, определял весь уклад жизни. Мы привыкли рассуждать о каменном, бронзовом и железном веках человечества, а в мифологии иногда ещё о золотом. Однако традиционное хозяйство многих славянских народов даёт исследователям полное право говорить и о «деревянном веке», причём продолжался он в иных местах чуть ли не до сего дня. А уж в древние языческие времена в славянском доме из дерева делали буквально всё, от самого жилища до ложек и пуговиц, и каждый предмет мастерили из той породы дерева, которая для этого лучше всего подходила. Кроме того, лес давал дичь, ягоды и грибы – в таком количестве и разнообразии, какое нам, нынешним, и не снилось. Учёные пишут, что голод вовсе не был «постоянной приметой»

Священная сосна около деревни Кисельня Тихвинского района

тогдашней жизни, как обычно привыкли считать. Ведь ещё при Иване Грозном армия иногда отправлялась в поход вовсе без продовольственного обоза: зачем, если путь лежит через лес?

В лесу выделялись особые, «почитаемые» деревья, обычно непомерной высоты или толщины, овеянные местными легендами. Предания могли, например, говорить, что на самом деле это вовсе не дуб или вековая сосна, а праведный человек, живший когда-то давно и за беспорочную жизнь удостоенный посмертной награды – превращения в благородное дерево. Подобное дерево считали хранителем и помощником человеческого селения, оно «не пропускало» к нему врагов – проходя мимо, те неминуемо должны были ослепнуть или по крайней мере сбиться с дороги. Такие деревья и по сей день украшают наши леса, только теперь их называют памятниками природы. Они подчас имеют признаки долго сохранявшихся языческих верований и культовых обрядов. Так, оградки, которыми обнесены деревья, нередко находятся точно на месте оградок, установленных ещё при языческих поклонениях. А на дне рек и озёр кое-где лежат затонувшие стволы древних дубов, и в морщинах их окаменелой коры можно обнаружить следы от клыкастых челюстей (или сами челюсти) диких вепрей, когда-то укреплённых здесь охотниками…

Современные исследователи пишут, что некоторые породы деревьев по своим биоэнергетическим особенностям и вправду необычайно «доброжелательны» к человеку, «подпитывают» его энергией. Если к такому дереву прижаться ладонями и затылком, ощущается прилив сил, отступает плохое настроение и физическая слабость. Эти-то деревья и почитались в языческие времена: дуб, берёза, сосна, на Украине – каштан. А другие породы (издревле «поганые»), наоборот, ухудшают наше самочувствие и здоровье. Достаточно хотя бы мысленно сравнить «священную дубраву» и заболоченный чёрный осинник пополам с ельником, в котором, согласно поговорке, «хоть удавиться»… Не случайно гласит одна из народных легенд, что «на осине Иуда повесился, с тех-то пор на ней листья дрожат, а под корой – красная кровь»…

К «поганым» причисляют, увы, и тополь, очень распространённый у нас в городах.

Справедливости ради отметим, что и «поганые» деревья иногда помогают, «снимая» у нас вместе с «тёмной» энергией излишнее напряжение, судороги, головную боль. Неспроста заговор от зубной боли произносили «на осину» и тёрли дёсны кусочком этого дерева. Народные рецепты также рекомендуют класть осиновое полено в ноги – от судорог, к голове – от головной боли. Осиновое поленце клали в квашеную капусту, чтобы она не перекисла. Вот вам и очередной образец вполне практической мудрости, записанной не формулами, а языком мифа… А чего стоит знаменитый осиновый кол – подчас единственное оружие, способное остановить злобную нежить?

…Но кроме благ, даруемых человеку, дикий лес всегда таил немало загадок и смертельных опасностей. Охотник, вернувшийся с промысла, входил в дом и садился за общий стол только после очистительных обрядов. Эти обряды должны были подтвердить, что он в самом деле человек, а не злой дух, похитивший человеческое обличье. А собираясь в лес, всякий раз надо было быть готовым ко встрече с его хозяином – Лешим…

«Леший» буквально значит «лесной». Внешность Лешего переменчива. Он то представал великаном выше самых высоких деревьев, то съёживался, прячась за низкорослым кустом. В разных местах о Лешем рассказывают по-разному. Однако чаще всего он похож всё же на человека, но одежда на нём запахнута «наоборот», не так, как обычно носят мужчины (иногда, впрочем, вместо одежды на нём лишь собственный мех). Волосы у Лешего длинные, серо-зеленоватые, зато на лице – ни ресниц, ни бровей, а глаза – как два изумруда, горят в лесных потёмках зелёным огнём. Всего чаще Леший ходит неподпоясанным. А если присаживается на пенёк, то всегда кладёт левую ногу на правую.

Вообще, противопоставление в мифах левой и правой сторон – отдельная тема. Вспомним хотя бы выражение «встать с левой ноги» – неудачно начать день, и ещё «надеть одежду на левую сторону» – то бишь наизнанку. В славянском мировоззрении «левое» всегда означало что-то нехорошее, неправильное, в лучшем случае – странное и непривычное. Зато правая сторона в любой ситуации оказывается права, и это не игра слов. Учёные полагают – причина здесь коренится в определённом «разделении обязанностей» между полушариями нашего мозга – правым и левым. А древние мифы и эту особенность подметили очень давно. Ещё в те времена, когда современной науке лишь предстояло родиться…

Леший может «обойти» неосторожного человека, и тот будет долго метаться внутри волшебного круга, не в силах переступить замкнутую черту. Этот замкнутый круг снова заставляет нас вспомнить о магической силе границ, а также о застёгнутых поясах и даже кольцах, которыми именно в силу их формы всегда приписывались чудесные свойства (не случайно в произведениях Дж. Р. Р. Толкина волшебной властью обладают именно кольца, а не другие предметы). Впрочем, волшебный круг накладывает определённые обязательства и на Лешего: тот берёт «обойдённого» человека под своё покровительство и не позволяет дикому зверю тронуть его. А может Леший принять облик кого-нибудь из наших знакомых, отвлечь разговором и завести в самую чащу. Ещё любит он пугать тех, кто, ночуя в лесу, устроится спать на тропинке, не попросив на то разрешения. Такой человек заработает пинок под рёбра, и уж во всяком случае спокойно поспать ему не дадут. И никогда не следует в сердцах посылать кого-либо «к Лешему» – не ровен час, Леший как раз случится поблизости и впрямь уведёт с собой…

Как же отделаться от Лешего, если тот всё-таки встретился на пути и принялся морочить? До наших дней дожило поверье, что нужно вывернуть наизнанку одежду, переменить обувь – левый сапожок на правую ногу, правый на левую. Хорошо сгрызть зубок чесноку, а если его нет при себе – хотя бы произнести слово «чеснок». Жгучая пряность за свой вкус и за форму головки считалась связанной с Огнём, которого Леший, конечно, не любит и боится. А ещё один способ прогнать его рекомендует… выругаться покрепче. Некоторые учёные полагают, что ругань и возникла первоначально как своего рода «антимолитва», призванная пугать, отгонять нечистую силу… Годится ли произносить её всуе, без особого повода?

Лешего можно встретить в лесу во всякое время года, кроме зимы. Поздней осенью Лешие впадают в спячку, а перед этим неистовствуют и плачут, досадуя, что кончилось весёлое лето. Так преломились в мифологическом мышлении осенние ветры и бури.

Старинные рассказы про Лешего, как правило, страшноваты. Оно и понятно: могучая лесная стихия, кормившая древнего (да и не очень древнего) человека, в то же время держала его в постоянном напряжении – как бы не пропасть в дремучей тайге, не угодить в зубы хищнику, не стать жертвой злых духов. В наши дни многое изменилось: теперь, того и гляди, человек кого-нибудь «съест»… Для нас сейчас более актуально не «покорять» природу, а жить с нею в ладу. Вот тут и оказывается, что Леший, как и вся живая природа, умеет воздавать добром за добро. А нужно ему лишь одно: чтобы человек, входя в лес, уважал лесные законы. Не губил никого без нужды, не ломал зелёных ветвей, не обижал муравьёв, птиц и зверей, не оставлял горящих костров… И очень обрадуется Леший, если вслух сказать ему спасибо за ягоды и грибы, если оставить где-нибудь на пеньке лакомство, какое в лесу не растёт: пирожок, пряник, подсоленный блин…

Народная память сохранила немало легенд о благодарном Лешем, избавленном от беды человеком и сполна отплатившем за это. Одного Лешего охотник нашёл в лесу связанным и спас, пожалев. Леший в мгновение ока доставил его с добычей домой, а потом ещё и вызвался отбывать вместо избавителя трудную военную службу: в ту пору, когда был записан рассказ, эта служба длилась двадцать пять лет…

Говорят, у Леших есть жёны – лешачихи, или лисунки. Есть дети – маленькие лешачата. И напоследок надо сказать: недавно появились некоторые основания думать, что Леший – не просто плод народной фантазии, как прежде считалось. Все слышали про «снежного человека», который, оказывается, обитает не только на Памире и в Гималаях: встречи с ним происходят повсюду, где есть густые леса. Можно смело предположить, что в прежние времена таких «снежных людей» было значительно больше и видели их куда чаще теперешнего. Недаром Лешего кое-где представляют в виде рослого мохнатого «человека»… А что, если действительно?..

Полевик и Полудница

Когда люди начали расчищать леса и распахивать «пожоги» под хлеб, новые угодья, конечно, немедленно обзавелись своими условиях собственными Божествами – Полевиками. Вообще с хлебным полем связано не меньше верований и примет, чем с жилищем. Тоже хватило бы на толстую книгу, да не на одну. Неудивительно – всё жизненно важное старательно обставляли охранительными ритуалами, и новая религия – христианство – даже не пыталась что-либо здесь изменить, понимая, что земледельцы этого не примут. Церковь поступила мудро – добавила своё благословение к прежним, языческим…

Вот так дожило до прошлого века своеобразное разделение сельскохозяйственных культур на «мужские» и «женские». Например, хлеб-жито должны были сеять только мужчины, и притом донага раздевшись, а посевное зерно выносили в особых мешках, скроенных из старых штанов. Тем самым мужчины как бы заключали «священный брак» со вспаханным полем, и ни одна женщина присутствовать при этом не смела: иначе Земля «испугается» и не сможет родить. Ещё в XIX веке старики жаловались учёным: урожаи, дескать, были намного богаче, пока соблюдался этот обычай…

А вот репа, напротив, считалась «женской» культурой. И женщины тоже сеяли её обнажёнными, прогнав подальше мужчин и стараясь передать Земле часть своей силы, своей способности к деторождению…

А что, если Земля вправду лучше плодоносит, пока к ней относятся как к живому существу, способному чувствовать и ласку, и боль? Пока её не терзают, а ласкают и холят? Если спросить об этом любого крестьянина, фермера или садовода, – вероятно, они согласятся с древним язычником…

Иногда люди встречали в поле еще и старичка Белуна – невзрачного с виду и донельзя сопливого. Он просил прохожего утереть ему нос. И если не брезговал человек – в руке у него неожиданно оказывался кошель серебра, а старичок исчезал. Может быть, таким образом наши предки хотели выразить простую мысль, что Земля щедро одаривает лишь тех, кто не боится выпачкать рук?

Рабочий день на селе, особенно в страдную пору, всегда начинается рано. А вот полуденную жару лучше всего переждать, позволить себе хоть краткую передышку (заодно отметим, что полдень имел магический смысл не меньший, чем полночь). Было у древних славян и мифическое существо, которое строго присматривало, чтобы в полдень никто не работал. Это Полудница. Её представляли себе девушкой в длинной белой рубахе или, наоборот, косматой страшной старухой. Полудницы (другое имя её было Ржаница) побаивались: за несоблюдение обычая она могла наказать, и жестоко, – теперь мы называем это солнечным ударом. Застигнув в полдень человека на пашне, она порой заставляла его до изнеможения отвечать на мудрёные вопросы, разгадывать загадки. Но Полудница бывала не только грозна. Известна легенда о сироте, что подружилась с красавицей Полудницей, когда пасла в роще коров. И та научила её прясть драгоценную тонкую пряжу, да ещё танцевать всем на зависть…

Хлеб

Каждому из нас приходилось слышать о необходимости уважительного, бережного отношения к хлебу. Однако причину при этом называют обычно одну: в хлебе, мол, заключён нелёгкий человеческий труд. Между тем нелёгкий труд вложен во всякую хорошую вещь или продукт питания. Почему же именно хлеб – «всему голова»? Потому, что в прошлые времена было больше нечего есть? Но ведь мы уже видели – это не так.

Дело в том, что теперь просто мало кто помнит о глубоких мифологических корнях, которые имеют наши взгляды на хлеб.

Знак засеянного поля

Выше уже говорилось о том, как относились славяне-язычники к Земле, в частности к хлебному полю. Добавлю ещё, что в изобразительном искусстве древних культур засеянное поле изображается тем же знаком, что и женская беременность. Этот знак дожил до наших времён в традиционных узорах вышивки на одежде. Отсюда уже следует, что хлеб был для славян священным даром Богов. Запрещалось, между прочим, бить по столу кулаком: стол – это Божья ладонь!

Знак засеянного поля: 1 – на средневековой церковной вышивке, 2 – на женской статуэтке, 3 – в античной росписи, 4 – на алтарике для первых плодов, 5 – на русской деревянной солонке 

Кроме того, ту же репу, например, можно есть и сырую, а зерно требует тепловой обработки. Его надо хотя бы поджарить. А чтобы сварить простейшую кашу, нужно обеспечить «союз» Огня, Воды и зерна – продукта Земли. Все эти три сути были для славян Божествами, всем трём поклонялись. Сладкая (сваренная на меду) каша, заправленная ягодами, являлась древнейшей языческой ритуальной едой: она несла мощную идею плодородия, победы над Смертью, вечного возвращения Жизни. Уместно напомнить здесь о Яриле и о «воскресающем» зерне, которое только радуется собственным «похоронам». В священной каше с зерном соединяется ещё и мёд – один из символов «живой воды» у самых разных народов, и ягоды, также связанные с идеей «неисчислимого» плодородия. И вся эта символика «прочитывалась» древними так же легко, как мы читаем вот эту книжку, сразу схватывая смысл и не думая про каждую букву!

Стоит ли удивляться, что языческая каша прекрасно вписалась в христианские ритуалы и доныне живёт под названием кутьи, которой угощаются на поминках? Разве что вместо мёда кладут теперь сахар, вместо лесных ягод – изюм, а вместо цельной пшеницы – рис…

Другой древнейшей ритуальной едой с незапамятных пор у славян были блины. Учёные-языковеды пишут, что произношение слова «блин» – искажённое: когда-то оно произносилось «млин» и происходит от того же корня, что «молоть» и «мелкий», обозначая таким образом пищу из размолотого зерна. Возможно, первоначально муку или мелко раздробленное зерно заваривали кипятком и ели ложками, потом однажды пролили на раскалённые камни очага и обнаружили, что новая еда очень вкусна. В блинах, как и в каше-кутье, заключены те же священные сути, а кроме всего прочего, румяный, круглый блин отчасти схож с Солнцем, «умирающим и воскресающим» каждую зиму. Вот почему и доныне блины пекут опять-таки на поминках и ещё на Масленицу, когда празднуется победа над злой Богиней Мораной – холодом, смертью и тьмой, празднуется воскрешение Солнца, Жизни, Весны…

Освоив приготовление каш и блинов, древнейшие предки славян так или иначе вышли и на хлеб.

Хлеб унаследовал все священные свойства, о которых только что говорилось, но многое и добавилось. Всем нам случалось видеть (и трогать руками) тесто, приготовленное для пирога. Если же не случалось – полюбопытствуем. Оно кажется совершенно живым – тёплое, нежное, дышащее. О поверьях, связанных с тестом и хлебом, учёными написано множество книг; сколько-нибудь полно пересказать их здесь невозможно. Вот хотя бы некоторые воззрения. Возвращаясь домой с похорон, наши предки старались первым долгом заглянуть в квашню с тестом, чтобы священная сила Жизни изгнала Смерть за порог. На квашню, покрытую подушкой, перед свадьбой усаживали невесту, чтобы новая семья жила весело, богато, дружно и многодетно. Вынимая хлебы из печи, примечали, в какую сторону наклонились макушечки ковриг: если вовнутрь печи – к прибытку в доме, наружу – к разорению и беде. На свадьбах перемешивали хлеб, испеченный в доме невесты, с хлебом, испеченным в доме жениха: быть двум семьям отныне «хлебами из одной печи»… О том, что это было не просто иносказанием, подробнее рассказывает глава «В едином хлебе». А почему молодых осыпали зерном, я думаю, теперь понятно и без подсказки.


Печь для выпечки хлеба. X век 

А вот как в древней Англии определяли преступника: давали подозреваемому съесть сухую корочку хлеба. И если он внезапно давился, – значит, был виноват. Сегодня мы объяснили бы это волнением преступника, боящегося разоблачения, но в древности не сомневались, что святой хлеб сам указывает злодея…

Упомянув об Англии, вспомним два хорошо известных всем слова: «леди» (lady) и «лорд» (lord). Оказывается, они имеют к хлебу самое непосредственное отношение. Вот что можно прочесть в толковых словарях английского языка: «леди» в первоначальном значении – это попросту «та, что замешивает тесто для хлеба»; «лорд» же – «хранитель хлебов». Когда в древней Англии разводилась супружеская пара, муж получал из домашнего имущества весь хлеб, выпеченный к моменту развода. А жена – всё тесто, ещё находившееся в квашне!

А что такое «коровай»? Да-да, это слово правильнее писать именно так, а не «каравай», как мы привыкли. Уже было рассказано, как язычники в необходимых случаях приносили в жертву животных, в частности коров и быков. Однако бывало и так, что требовалось умилостивить Богов, а жизнь не позволяла расстаться с коровой-кормилицей. Вот тогда и лепили из теста изображение коровы, а позже – хлеб, увенчанный рожками, «коровай». В первые века русского православия Христианская Церковь порицала «молёные», то есть выпеченные с языческими молитвами, короваи, которые приносили в жертву Роду и Рожаницам. Потом борьба эта утихла, смысл её давно позабылся, а короваи остались. Осталось и наше отношение к хлебу…

Обрядовое печенье «мосты», «козули», «кресты», «жаворонки», «богачи»

Вода и Водяной

Живя в краю, изобильном реками и озёрами, речушками и ручьями, болотами и родниками-«студенцами», древние славяне, естественно, выработали целый комплекс религиозного почитания воды, и в чём-то схожие верования бытуют у очень далёких друг от друга народов.

Кто не слышал выражения: «венчаться вокруг ракитового куста»? Оно обозначает «гражданский», то есть не оформленный официально (прежде – церковным венчанием) брак между мужчиной и женщиной. Таким образом русский язык сохранил воспоминание о древнейших языческих браках, заключавшихся у воды, возле священных ракит. Славяне, почитавшие воду, были уверены, что самые нерушимые клятвы – в том числе и клятвы любви – даются близ воды, она им свидетель.

Водой иногда испытывали на суде: истцу и ответчику предлагали войти в воду на семь шагов, при этом виновный, оказавшись перед лицом справедливой и мудрой реки, должен был непременно смутиться и тем себя выдать. Вероятно, именно так нередко и происходило. С помощью воды гадали о будущем и о женихах, наводили и, наоборот, отводили от себя чары… Кстати, сами слова «чародей», «чародейство», по-видимому, происходят от древнейшего обряда вызывания дождя, когда женщины-жрицы поднимали к Небу и выливали на Землю воду из больших «чар» – сосудов. «Чародейство», таким образом, оказывается просто «действием с сосудом, полным воды».

Особой силой наделяли славяне родниковую воду, а всего более воду из родника, возникшего от удара Перуновой молнии. Такие ключи назывались «гремячими», и это сохранилось в названиях многих источников. Отсюда же идёт обычай расчищать и обихаживать роднички, доживший до сегодняшних дней. Не боясь повториться, скажу: большую книгу можно написать о целительных свойствах, которыми наши предки наделяли воду. Достаточно упомянуть сказочную «живую» и «мёртвую» воду. Кстати, эти целебные свойства – далеко не всегда сплошное суеверие. Сейчас и у нас в стране, и за рубежом выходят научные работы о водолечении – оказывается, вода действительно исцеляет болезни… А вода, обработанная магнитами или электрическим разрядом (вот тебе и Перунова молния)? А про закаливание, обливание холодной водой, купание в проруби (для наших предков обычное дело) вообще стоит ли напоминать?..

Итак, вода – как и другие природные сути – была для славянских язычников исконно доброй, дружественной стихией. Но, подобно всем стихиям, заставляла обращаться с нею на «вы». Могла ведь и утопить, погубить ни за что. Могла потребовать жертв. Могла смыть весенним разливом деревню, поставленную «без спросу» – мы сказали бы теперь, «без знания местности». Вот почему Водяной, мифический обитатель рек, озёр и ручьёв, часто выступает в легендах как существо, враждебное человеку. Видимо, опытные жители леса заблудиться боялись всё-таки меньше, чем утонуть. Поэтому и Водяной в сказаниях выглядит в общем опаснее Лешего.

Иногда Водяного представляли себе в виде голого обрюзглого старика, пучеглазого и «ластоногого». В других случаях он был вполне похож на человека и от обычного «доброго молодца» отличался в основном тем, что с левой полы его одежды постоянно стекала вода…

«Страшных» историй про Водяного я здесь пересказывать не стану. И не потому, что боюсь кого-нибудь испугать. Просто, как и в случае с Лешим, для нас, живущих в эпоху могущества Человека, важнее рассказы, где люди и Водяной умеют поладить, выручить друг друга из беды. Таких, по счастью, народная память сохранила тоже немало. Например, о том, как жене Водяного, Русалке, наступил срок разрешиться от бремени и взволнованный муж кинулся на берег – звать прохожую пожилую женщину на помощь жене. Или о том, как Водяной из запруженного ручья попросил человека передать его жалобу своему дядьке – Морскому Хозяину. Или ещё о том, как пришлые Водяные пытались выдворить из омута его исконного обитателя и как опять-таки люди помогли отстоять справедливость…

Эти рассказы хранят для нас древнюю мудрость, великую и простую науку жить во взаимопонимании и мире с природой.

Кузница и мельница

Всякой религии свойственна приверженность старинным, «праотеческим» образцам и настороженное отношение к нововведениям. В главе «Огонь Сварожич» уже говорилось, что это касается не только богослужебных обрядов, но и каждодневных сторон жизни. Ведь в эпоху, о которой идёт речь, буквально всё имело свой мистический смысл: жилище, еда, одежда, семейные и общественные отношения, земледелие, охота и ремесло. В какую сторону ни посмотри – тотчас обнаружишь громаднейший пласт верований, обычаев, легенд…


Плавка металла древними славянами

Вот почему во все периоды истории любое новшество непременно наталкивалось на сопротивление, будь то «еретические» мысли об устройстве Вселенной или небывалая форма посуды. Как же, ведь старая вещь «освящена» временем (если не прямым заветом Богов), её реальные и сверхъестественные свойства давно испытаны и известны. А новая – откуда же заранее знать, как она поведёт себя, что станет с людьми, вздумавшими ею пользоваться?..

Вот почему всегда «отцы» ворчали, ворчат и будут ворчать на «детей»: не так, мол, живёте…

Вот почему ремёсла, связанные с техническим прогрессом, в каждую эпоху (да и теперь) бывали окружены таинственным ореолом, а самих ремесленников сородичи не только уважали, но и побаивались, втихомолку считая их колдунами. На эту тему, как и на все предыдущие, можно говорить без конца. Чтобы не утонуть в потоке легенд, которыми за сотни лет обросло ремесло, заглянем лишь в кузницу и на мельницу, да и то – одним глазком.


Кузнечные инструменты (XI–XIII века): 1 – молотки-ручники, молотки-секачи и молоток для тонкой ковки, 2 – кузнечные клещи, 3 – наковальни на подковке, с раструбом и простая 

Древние славяне, оказывается, прекрасно знали, что прежде века железа у них ещё были каменный и бронзовый. Таким образом, железо было для них (как и для всего человечества) металлом относительно новым – но тоже, конечно, подаренным людям Богами. Схожие верования бытовали в Европе и Азии у самых разных племён, при этом железо, как металл исключительно полезный, поистине «главный», неизменно наделялся громадной оберегающей силой. Не случайно мы до сих пор друг другу советуем: «Подержись за железо, чтобы не сглазить!»


Предметы, изготовленные способом простой ковки (XI–XIII века): 1 – кресало, 2 – дужка от ведра, 3 – рыболовный крючок, 4 – топоры, 5 – ножницы для стрижки овец, 6 – железная лопата, 7 – серп, 8 – коса, 9 – наконечники стрел, 10 – гвоздь, 11 – лемех, 12 – наконечник копья, 13 – удила 

К человеку, держащемуся за железо, никакая нечистая сила не смела даже приблизиться, не то что вредить. Не могла она и проникнуть в двери, закрытые на железный засов. По некоторым славянским воззрениям, злые силы были в древности «заперты» за мифическими Железными Горами. Интересно, что охранительные свойства железа полностью перешли на воинское оружие и снаряжение. В разделе «Доспех» будет рассказано, что кольчуга и шлем не просто спасали воина от вражеских ударов и стрел, они ещё и отражали любое враждебное колдовство. Теперь понятно и трепетное отношение рыцарей к любимым мечам (подробнее об этом рассказывается в главе «Справедливый меч»).


Кузнец за работой

Созидатель-Кузнец, повелитель железа и побратим святого Огня, во всех мифологиях предстаёт светлой фигурой. Он может сковать не только серп или ножницы, но и слово, свадьбу, судьбу. Он участвует в мироздании – выковывает Солнце или, по крайней мере, чинит его, пострадавшее в битвах со Злом. Он возглавляет народные восстания против жестоких правителей (состоящих, как правило, в родстве с чудовищными змеями) либо куёт вождю восставших чудесное оружие, благодаря которому тот и побеждает. Согласно христианизированной славянской легенде, Кузнец наотрез отказался ковать чёрту оружие против Бога, и за это Бог пообещал ему, что ни один кузнец после смерти не отправится в ад. Должно быть, первоначально эта история была связана с преданиями о борьбе светлых и тёмных Богов – Перуна и Змея Волоса, едва не погубившего Солнце. Ведь по легендам, у Перуна был смертный помощник – Кузнец, без которого справиться со Змеем не удалось бы даже ему. Сохранилось немало сказаний о том, как Кузнец поймал прожорливого Змея горячими клещами за язык, запряг его в плуг и выпахал знаменитые Змиевы валы, до сих пор различимые на украинской земле… Кузнец – союзник Перуна – носил имя Кий, то есть попросту Молот. Связан ли он как-нибудь с историческим лицом, которому легенда приписывает основание Киева? А почему бы и нет?


1. Водяная мельница. XVIII век.  2. Ветряные мельницы: «столбовки» и «шатровки». XVII–XVIII века 

Теперь ясно, что совсем не случайно в «Ночи перед Рождеством» Н. В. Гоголя лукавого чёрта одолевает и заставляет служить себе не священник, не воин, а именно Вакула – кузнец…

А вот Мельнику всегда сопутствует дурная слава – и в мифах, и в сказках, и в художественной литературе. Все эти «жуткие» книги и фильмы, где обязательно присутствует зловещая Чёрная мельница и при ней Мельник – непременно колдун, злой чародей. Примеров тут масса, хотя бы «Князь Серебряный» А. К. Толстого. И даже если никакой мистики в произведении нет, вряд ли героя, попавшего на мельницу, ожидает что-то хорошее. А всё из-за того, что мельница расположена поблизости от воды с её Водяным, совсем не обязательно добрым, да и вращается не иначе, как с его позволения. Кроме того, стихия Воды – вечный противник священного, созидательного Огня, как и Змей – противник Перуна. Уже говорилось, что, поклоняясь воде, славяне считали её стихией не вполне дружелюбной. Ведь и святилища Змея Волоса ставились по сырым змеиным низинам, у лесных озёр и болот…

Вот какой длинный путь прошли в народном сознании эти легенды: от первобытного наблюдения за борьбой огня и воды до мифа о борьбе светлых и тёмных Богов, Зла и Добра.

Человеческая жизнь: от смерти к рождению

Истоки гостеприимства

Всем нам доводилось слышать об этом: войдя в саклю горца или в чум жителя северной тундры, путешественник нередко делается объектом удивительного, на наш взгляд, гостеприимства. Вплоть до того, что стоит ему неосторожно похвалить красивую вещь или даже просто внимательно к ней присмотреться – и хозяин может тут же произнести: «Возьми, теперь это твоё. Иначе обидишь…»

Хотя сам он подчас живёт совсем небогато, а вещь ему дорога.

Мы восторгаемся самоотверженным благородством хозяев, но задаёмся ли вопросом: а почему так? И почему схож обычай народов, живущих очень по-разному и вдобавок столь далеко один от другого? И ведь совершенно такое же обращение с гостем отмечено исследователями на других континентах, в частности у американских индейцев…

Всё дело здесь опять-таки в «своём» и «чужом», в пересечении границы между мирами. Гость является с «чужой» стороны: откуда знать хозяину, кто он таков? Кто подтвердит ему, что этот человек доброжелателен, что он вообще – человек? Известно же, как ловко умеют притворяться людьми разные мифические существа, зачастую опасные. Уж лучше их не гневить…

Вот пример из легенды. Ненастной ночью в избу просится незнакомец, озябший и вымокший. Его впускают, дают обсушиться, радушно усаживают к столу. Утром оказывается, что это был… Леший. «Пусть коровы ходят в мой лес без пастуха, – прощаясь, говорит он человеку. – Ни один зверь не обидит!»

А что было бы, не прояви люди гостеприимства?

Но даже если на пороге стоит самый настоящий человек, и притом не имеющий ни малейшего отношения к чародейству, всё равно ссориться, обижать его опасно. Древние верили: обида и гнев создают вокруг человека нечто вроде сильного и очень вредного энергетического заряда. Куда, в кого «выстрелит» этот заряд – предугадать невозможно. Вот случай, о котором рассказали учёным в одном из племён Океании. Женщина накричала на мужа. Тот сдержался и промолчал, а вечером неожиданно умерла их любимая дочь. Вот как «выстрелил» повисший в воздухе гнев. Совет старейшин признал женщину виноватой…

Отсюда мягкость и обходительность иных «дикарей», их мудрое стремление уходить от конфликтов и споров (особенно с чужими), чему так удивлялись «цивилизованные» европейцы. Где ж им было знать, что современные экстрасенсы и в этом «предрассудке» обнаружат вполне рациональное зерно!

…У многих народов подобные верования со временем позабылись, превратившись из религиозных запретов и норм – в нравственные. Но разве не интересно узнать, каким образом возник прекрасный обычай?

Теперь становится понятно, с какой целью многие племена, в том числе некоторые соседи славян, устраивали маленькие очажки у входа в жилище. Никакая нечисть не сможет миновать святой Огонь, а гость, который его всё-таки переступит, оставит за порогом всякое зло, хотя бы даже невольное. Вот почему у славян жениху, идущему к дому невесты, метали под ноги горячие угли… Но «своим» в полном смысле слова становился лишь тот, кто делил с хозяевами трапезу, садился с ними за стол.

Отношение древних к еде вообще заслуживает особого разговора. В эпоху, о которой идёт речь, еда была не просто физическим насыщением – это было Причастие. Причастившиеся одного хлеба, каши, земных плодов или дичи в дальнейшем считали друг друга самыми настоящими родственниками; об этом подробнее говорится в главах «Свадьба» и «В едином хлебе».

Поев в каком-нибудь доме, человек мог рассчитывать на защиту и помощь хозяина, но и сам уже не смел причинять ему зла, если только для него ещё было что-нибудь свято. Таким образом, хлеб-соль, которыми сегодня «по русскому обычаю» встречают приехавшую делегацию, в своей древней языческой сути – не что иное, как мирный договор между хозяевами и гостями…

Ясно теперь, почему и граф Монте-Кристо не притронулся к угощению в доме, где собирался мстить?..

Границы во времени

Теперь, вероятно, все убедились, что славянское язычество – это целый необозримый мир, и притом неплохо известный учёным. Самое же интересное, что этот мир жив по сей день, он и не думал умирать, несмотря на тысячу лет христианства и почти столетие навязанного атеизма. Кстати, этот последний некоторые журналисты теперь тоже почему-то именуют «язычеством». Почему – лично мне непонятно. Язычество на Руси как раз отличалось терпимым отношением к иным религиям, в том числе христианской: веруешь по-другому, ну и веруй себе на здоровье, только мне не мешай чтить моих Богов, как я привык… Разве это похоже на те времена, когда у нас в стране поголовно воспитывали «сознательных борцов с пережитками религиозного культа»?

Многие и многие стороны славянского язычества я здесь попросту обхожу стороной, а иные – едва обозначаю, чтобы эти маленькие главы не разрослись до размеров энциклопедий. Необходимо, однако, хотя бы вкратце коснуться, пожалуй, самого важного – цикла человеческой жизни, проследить его от рождения и до смерти. Можно, впрочем, и наоборот: от смерти к рождению. А почему так, пояснит дальнейший рассказ.

Мы и теперь говорим: «дети», «подростки», «молодёжь», «взрослые», «старики». И это не простые слова. За каждым стоит вполне определённая группа людей со своими обязанностями и правами, особенностями поведения и спецификой одежды. Представьте себе седую бабушку в детском платье, самозабвенно играющую в куклы, или мальчика, переодетого «дедушкой». В лучшем случае это просто смешно. А в древности, когда – не забудем! – религиозные воззрения окрашивали решительно всё, границы таких групп (учёные называют их половозрастными) были очерчены гораздо более чётко и естественный переход из одной в другую обставлялся всяческими ритуалами, предназначенными помочь человеку, уберечь его от воздействия злых сил. То же самое касалось и общественного положения.

О границах, разделяющих пространство, уже говорилось в главе «Домовой». Мы помним, как наши предки относились к этим границам. Теперь поговорим о границах во времени.

По мысли древних людей, человек двигался по своему жизненному пути вовсе не так, как движешься, например, по горной дороге, постепенно приближаясь к вершине. Для них всё выглядело совершенно иначе: человек «исчезал» на одном уровне и «вновь появлялся» уже на другом, уже в новом качестве; он «умирал» и «снова рождался». Зная это, легко понять смысл всем известной процедуры посвящения в рыцари с её знаменитым ударом меча плашмя по плечу. Тем самым символизируется настоящий смертельный удар и новое рождение: прежний человек «умирает», а с колен поднимается уже рыцарь. От этих же корней происходят современные ритуалы «посвящения» в студенты, в мастера и так далее.

В знак того, что человек и в самом деле «заново родился», он должен был сменить буквально всё – от одежды до имени. Имя и до сих пор изменяют, принимая монашество. Бывают «тронные» имена у королей, римских пап и иных светских и духовных владык. Бывают псевдонимы – литературные, сценические, спортивные. Пожалуй, особенно характерны конспиративные клички, предназначенные для того, чтобы избежать опасности отнюдь не мистической…

Древнее скорченное погребение. В связи с верой в переселение души умершему при погребении придавалась поза эмбриона, что должно было подготовить его к новому рождению 

По сей день существуют виды одежды и её отдельные элементы, присущие только членам определённых групп. Например, военная форма, одеяния священнослужителей, просто приверженцев некоторых религиозных течений или даже кольцо на руке человека, состоящего в браке. Всё это – отголоски языческой древности, когда на протяжении физической жизни «умирали и рождались» несколько раз.

Зато и естественная биологическая смерть не воспринималась язычниками как окончательная гибель, полное исчезновение человека. Смерть была для них ещё одним переходом в новое качество, когда разрушалось тело, но бессмертная душа оставалась неприкосновенной. Кроме того, душа вполне могла возвратиться, войдя в новорожденного младенца. Вот почему во все времена и у всех народов детям старались давать имена прославленных, уважаемых предков (потом эта традиция распространилась и на чужих, но знаменитых людей), и сейчас нередко называют малыша «по дедушке» или «по бабушке». Только теперь чаще всего это для нас простая дань обычаю, который не каждый и объяснит…

Рождение

Забота о ребёнке начиналась задолго до его появления. Испокон веку славяне старались оградить будущих матерей от всевозможных опасностей, в том числе и сверхъестественных. Так, если муж был в отъезде, молодой женщине советовали подпоясываться его поясом и на ночь укрываться чем-нибудь из его одежды, чтобы «сила» мужа охраняла, оберегала жену. В последний же месяц перед родами ей не рекомендовалось выходить со двора, а лучше и из дому, чтобы Домовой и священный Огонь очага всегда могли прийти ей на помощь: жуткие истории рассказывались о злых колдунах, способных своим волшебством похитить дитя прямо из материнского чрева или подменить его детёнышем ведьмы – злобным уродцем… Одним словом, о наступившей беременности и тем более о сроке родов посторонним совсем незачем было знать.

Зато сама женщина, ждущая ребёнка, считалась любимицей Богов, способной приносить счастье. Её охотно приглашали в сады угоститься яблоками: если беременная отведает плода с молодой яблони, впервые принесшей урожай, эта яблоня весь свой век будет обильно плодоносить…

Но вот наступал срок ребёнку появиться на свет. Древние славяне верили: рождение, как и смерть, нарушает невидимую границу между мирами умерших и живых. Понятно, что такому опасному делу незачем было происходить вблизи людского жилища. У многих народов роженица удалялась в лес или в тундру, чтобы никому не повредить. Да и у славян рожали обычно не в доме, а в другом помещении, чаще всего – в хорошо истопленной бане. А чтобы материнское тело легче раскрылось и выпустило дитя, женщине расплетали волосы, в избе же раскрывали двери и сундуки, развязывали узлы, открывали замки. Надо думать, психологически это помогало.

Роженица, невольно «отворяющая дверь» в иной мир, у многих народов из-за этого считалась «нечистой». Уже говорилось, что в современном восприятии это слово неточно, ибо речь идёт не о чём-то нехорошем, а только о повышенной уязвимости для злых сил, всегда ждущих случая наделать людям беды. Находиться рядом с роженицей было просто «опасно». Во все времена перед другими людьми, перед любящим мужем был выбор – помогать женщине или думать только о себе. И конечно, во все времена находились такие, чей выбор был благороден. О них сохранилось немало рассказов.

У славян эпоху строгого уединения роженицы хронисты уже не застали. Здесь будущей матери обычно помогала немолодая женщина, опытная в подобных делах. Непременным условием было, чтобы она сама имела здоровых детей, желательно – мальчишек. Кроме того, при родах нередко присутствовал… муж. Теперь этот обычай возвращается к нам в качестве эксперимента, заимствованного за границей. Между тем древние (и даже не столь древние) славяне не видели ничего необычного в том, чтобы рядом со страдающей, испуганной женщиной был сильный, надёжный, любимый и любящий человек.

Бытовал у наших предков и обычай, сходный с так называемой кувадой народов Океании: муж нередко кричал и стонал вместо жены. Зачем? Смысл кувады обширен, но, помимо прочего, исследователи пишут: тем самым муж вызывал на себя возможное внимание злых сил, отвлекая их от роженицы!

…И вот дитя благополучно родилось. Если это был мальчик, пуповину перерезали на топорище или стреле, чтобы рос охотником и мастеровым. Если девочка – на веретене, чтобы росла рукодельницей. Перевязывали пупок льняной ниткой, сплетенной с волосами матери и отца. «Привязать» – по-древнерусски «повить»; вот откуда «повитухи», «повивальные бабки».

Первой пелёнкой сыну служила отцовская рубаха, дочери – материнская. Вообще, все самые первые действия с младенцем (купание, кормление, подстригание волос и так далее) были окружены важными и очень интересными ритуалами, которым опять же можно посвятить отдельную книгу. Присмотримся лишь к одному.

В наши дни, желая приобщить новорожденного к христианской религии, родители несут его в церковь, где священник крестит его, опуская в купель с водой. При этом нарекается имя.

Между тем обычай окунать младенца в воду (или по крайней мере обрызгивать) отмечен у самых разных народов. В частности, так поступали скандинавы в эпоху викингов. Очень долгое время это объяснялось влиянием христианства. Однако потом сходные обычаи были зафиксированы у народов, никогда даже не слышавших о христианстве! В чём же тут дело?

Учёные видят здесь отголосок древнейшего ритуала приобщения нового человека… Космосу. Да-да, ни больше ни меньше. Как это делалось? Отец – глава семьи – торжественно выносил новорожденного и показывал его Небу и Солнцу (не садящемуся, но обязательно восходящему – на долгую жизнь!), Огню очага, Месяцу (опять-таки растущему, чтобы дитя хорошо росло), прикладывал к Земле-Матери и, наконец, окунал в Воду (или обрызгивал, если было холодно). Таким образом малыша «представляли» всем Божествам Вселенной, всем её стихиям, отдавая под их покровительство. Вот тебе и «варварские», «примитивные» культы, «мрак язычества». Нет «примитивных» народов, эпох, культур и религий, у каждой своя мудрость и красота. Примитивными бываем мы сами в нашей собственной лени и невежестве, в нашем нежелании что-либо знать.

Имя

Знакомясь, мы очень редко говорим прямо: «Я такой-то», «Моё имя такое-то». Это необъяснимым образом звучит как-то неловко, и чаще мы представляемся как бы иносказательно: «Меня зовут»… Почему так?

Древние люди считали имя важной частью человеческой личности и предпочитали хранить его в тайне, чтобы злой колдун не сумел «взять» имя и использовать для наведения порчи (подобно тому, как использовали для этого остриженные волосы, клочки одежды, выкопанные куски земли со следами на ней и даже сор, выметенный из избы). Поэтому в древности настоящее имя человека обычно было известно только родителям и нескольким самым близким людям. Все остальные звали его по имени рода или по прозвищу, как правило носившему охранительный характер: Некрас, Неждан, Нежелан. Подобные имена-прозвища должны были «разочаровать» болезни и смерть, заставить их искать «более достойную» поживу в других местах. Так поступали не только славяне. Например, красивое турецкое имя Йылмаз означает «то, что не нужно даже и собаке»…

Язычник ни под каким видом не должен был говорить: «Я – такой-то», ведь он не мог быть до конца твёрдо уверен, что его новый знакомый заслуживает полного доверия, что он вообще человек, а не злой дух. На первых порах он отвечал уклончиво: «Меня называют…» А ещё лучше, если даже и это произносил не он сам, а кто-то другой. Всем известно, что по правилам хорошего тона до сих пор считается предпочтительным, чтобы двоих незнакомых людей представлял друг другу кто-нибудь третий. Вот из какой дали времён пришёл этот обычай. А тому, кто любит фантастику, возможно, попадалась книга Урсулы Ле Гуин «Волшебник Земноморья». Там, в насыщенном магией мире, тоже существует нечто подобное: назвать кому-либо своё имя – значит проявить максимальное доверие, буквально отдать ему в руки свою душу и жизнь. И это не плод богатого воображения автора!

Для тех, кому подобный пример покажется неубедительным, приведём ещё один, на сей раз из скандинавской саги, рассказывающей о реальных исторических событиях. Викинги попадают в плен к норвежскому правителю Эйрику. Их собираются казнить, пощады ждать не приходится. Однако внимание Эйрика привлекает один из пленников – очень красивый парень, к тому же проявивший невероятное мужество. Правитель спрашивает пленника, кто он такой, и викинг отвечает: «Они называют меня Сигурдом. И мне сказали, что я – сын Буи…»

Вот так: не «я – Сигурд, сын Буи», а «они называют меня» и «мне сказали». Человек нипочём не желает говорить о себе прямо. А ведь дело происходит во вполне исторические времена – в XI веке!

Взросление

Детская одежда в Древней Руси, как у мальчиков, так и у девочек, состояла из одной рубашонки. Притом сшитой не из нового полотна, а обязательно из старой одежды родителей. И дело здесь не в бедности или скупости. Просто считалось, что ребёнок ещё не окреп как телом, так и душою, – пусть же родительская одежда его защитит, убережёт от порчи, сглаза, недоброго колдовства… Право на взрослую одежду мальчики и девочки получали, не просто достигнув определённого возраста, но только когда могли делом доказать свою «взрослость».

Лет с пяти-семи детей приучали к хозяйственным мужским и женским работам, а также вводили в мир легенд, верований и традиций, – как мы бы теперь выразились, ребёнок проходил ещё и духовную школу. В глубочайшей древности для этого существовали особые дома – мужские и женские, и всё, что там совершалось, окутывала тайна, на которую не имели права представители противоположного пола. Исследователи пишут, что хоромы «семи богатырей» из «Сказки о мёртвой царевне» – не что иное, как воспоминание о таком мужском доме, расположенном в глухой лесной чаще. Но это вновь отдельная тема, и мы её лишь обозначим.

Девочка, девушка, женщина

Когда мальчик начинал становиться юношей, а девочка – девушкой, им приходила пора перейти в следующее «качество», из разряда «детей» в разряд «молодёжи» – будущих женихов и невест, готовых к семейной ответственности и продолжению рода. Но телесное, физическое взросление ещё мало что значило само по себе. Надо было выдержать испытание.

Учёные называют его «инициацией» – «обновлением», «приведением в начальное состояние». Это был своеобразный экзамен на зрелость, физическую и духовную. Юноша должен был вытерпеть жестокую боль, принимая татуировку или даже клеймо со знаками своего рода и племени, полноправным членом которого он становился отныне. Для девушек тоже были испытания, хотя и не такие мучительные. Их цель – подтверждение зрелости, способности к свободному проявлению воли. И самое главное – те и другие подвергались ритуалу «временной смерти» и «воскрешения».

Это была не игра. Это происходило абсолютно всерьёз!

Вероятно, жрецы и жрицы применяли при этом какие-нибудь одурманивающие напитки, а то и гипноз. Также вполне вероятно, что разыгрывалась целая пантомима «проглатывания» детей мифическим животным – тотемом, «прародителем» и символом племени – с последующим «рождением» из его брюха. Некоторые исследователи полагают, что всем известная сказка о Красной Шапочке содержит отголоски подобных обрядов…

Итак, прежние дети «умирали», а вместо них «рождались» новые взрослые. В древнейшие времена получали они и новые «взрослые» имена, которых опять-таки не должны были знать посторонние (а иногда это было первое наречение имени). Вручали и новую взрослую одежду: юношам – мужские штаны, девушкам – понёвы, род юбок из клетчатого полотна, которые носили поверх рубахи на пояске. Понёвам будет посвящена отдельная глава в разделе «Одежда». Пока только отметим, что с момента надевания взрослой одежды девушку можно было сватать. А расцветка клеток понёвы была своя у каждого славянского племени, у каждого рода – точь-в-точь как и в национальном шотландском костюме, мужской юбке «килт», о которой мы читали в приключенческих романах Р. Л. Стивенсона.

Так начиналась взрослая жизнь.

Коса и борода

Если раскрыть на любой странице испанский эпос «Песнь о Сиде», пожалуй, первое, что бросится в глаза, – это похвала знаменитому воину: «…мой Сид, бородою славный…» В других местах говорится, что Сид «не побоялся» отрастить длинную пышную бороду.

Спрашивается, чего было бояться?

Различные типы бород

А у нас, на Руси, о жестоко осрамившемся человеке говорили: «собственную бороду оплевал»…

Почему?

Дело в том, что борода считалась у взрослых мужчин важнейшим символом чести. Дёрнуть за бороду и тем более плюнуть в неё было ужасным оскорблением, за которое могли вызвать на поединок, если не убить на месте. Из средневековой истории известны случаи, когда сражение между армиями откладывалось до тех пор, пока воины с обеих сторон не подвяжут особым образом свои бороды, уберегая их от осквернения. Посол, которому при исполнении его миссии подпалили бороду, не докладывал своему государю об объявлении войны – тот видел это и так. А учёные-историки пишут, что древние римляне завели обычай наголо сбривать бороды именно ради того, чтобы устранить возможный источник конфликтов: нет бороды – и дёрнуть не за что!

Теперь понятно, как расшифровывается похвала испанского певца отважному Сиду: «Твоя доблесть так велика, что ни у кого не хватит смелости с тобою повздорить». Понятно и то, почему наши богатыри, ссорясь, брали друг друга за бороды. Понятны, наконец, нешуточные страдания и яростные протесты русских бояр, которым Пётр I велел начисто бриться на западноевропейский манер…

А коренится всё это в древнейших воззрениях на волосы, как на одно из средоточий жизненной силы в человеке. Вспомним хотя бы Змея Волоса, живой волос в речке, библейского богатыря Самсона, чья сила помещалась в «семи косах головы его», и остриженные волосы, которым незачем попадать в руки злым колдунам. (Заметим, что другим обиталищем жизненной силы считались рёбра, и именно поэтому древние скандинавы называли «хладнорёбрыми» каменных великанов, а христианский Бог создал Еву именно из ребра…)

Не случайно старик Хоттабыч выдёргивал волоски из своей бороды – без этого магия не срабатывала. Не случайна и удивительная борода Черномора в пушкинской сказке…

А что можно сказать о косе?

Девушку, идущую по улице с распущенными волосами, ещё совсем недавно провожали неодобрительные взгляды пожилых женщин: «Бесстыдница!.. В наше время так не носили!..»

1. Девушка с распущенными волосами в налобной повязке. Начало XIX века.  2. Девушка с косой в венце-«ряске». Начало XIX века 

Между тем этнографы свидетельствуют, что именно такой была на Руси древнейшая девичья причёска, так что ничего особенно нового модницы не изобрели. Однако эта причёска имела характер, скорее, торжественный и ритуальный. Попробуй-ка шить, готовить еду, стирать, ухаживать за скотиной, распустив густые волосы длиной по колено. И девушки стягивали их налобной повязкой, заплетали в косу – непременно одну (в знак того, что пока холостая, «одна»). Пряди волос в косе укладывали тоже строго определённым образом: одну поверх другой. Две косы и обратное плетение обычаем запрещались, это была принадлежность замужней.

Девичья коса считалась не меньшим символом чести, чем борода у мужчин, и отношение к ней было точно таким же. Дёрнуть за косу значило оскорбить: неплохо бы помнить об этом нашим школьникам, когда они озорничают на переменах. А уж отрезать косу!.. В одном из музеев сохранился документ – жалоба крестьян на барина, оскорбившего таким образом служанку. К письму приложено и вещественное доказательство – жиденькая девчоночья косичка. Говорят, чиновники дали ход делу и барина оштрафовали… Надо думать, в эпоху язычества он нажил бы себе куда большие неприятности. А впрочем, и девушки в те времена неплохо умели за себя постоять. Не были они такими беспомощными созданиями, которых в книгах и фильмах положительные герои только поспевают спасать…

Свадьба

Старинную русскую свадьбу исследователи по всей справедливости называют очень сложным и очень красивым спектаклем, длившимся несколько дней. Причём в этом спектакле ничего не делалось «просто так»: любое движение или слово, любая деталь одеяний были исполнены глубокого смысла – смысла зачастую очень древнего, уходящего корнями в язычество. И вот что интересно. Ещё в прошлом веке в крестьянской среде бытовало такое воззрение: если был соблюдён православный церковный обряд, но не было сватовства, «закрывания» невесты и обязательного «пира на весь мир» – сиречь на всю деревню (то есть типично языческих элементов), – общественное мнение упорно отказывалось принимать этот брак, считать свадьбу действительной. И наоборот: если «языческие» элементы были исполнены честь честью, то с церковным венчанием, считалось, можно и повременить, приурочить его, например, к освящению новой избы или крестинам ребёнка…


Утварь для хранения приданого (XIX век): 1 – короб, 2 – сундук 

Рассказать подробно о свадьбе здесь невозможно. Учёными написано о ней такое количество книг, что мы сразу захлебнёмся в поверьях, обычаях и просто интересных подробностях. Да и задача моя вовсе не в том, чтобы рассказать абсолютно всё о язычестве древних славян и его современном наследии. Я хочу лишь разбудить любопытство, хочу, чтобы почаще звучало «почему?» и открывались умные книги, которые если и не сразу всё объясняют, то, во всяком случае, подсказывают, где искать.

Свадьбу видел каждый из нас, хотя бы в кино. Но вот многие ли знают, почему на свадьбе главное действующее лицо, центр всеобщего внимания – невеста, а не жених? А почему на ней белое платье? А почему она надевает фату?

Головные уборы невест (XIX век): 1 – головодец, Архангельская губерния, 2 – повязка с колпаком (вид спереди и сзади), Вологодская губерния, 3 – «лента», Новгородская губерния, 4 – «девичья краса», Псковская губерния 

Попробуем разобраться.

В разделе «Мой род – моя крепость» будет подробно рассказано, что в древности каждый человек осознавал себя в первую очередь членом определённого рода. Дети принадлежали к роду родителей, а вот дочь-девушка, выходя замуж, переходила в род мужа. (Именно поэтому замуж «выходят» – в смысле, выходят из своего рода, покидают его.) В главе «Границы во времени» уже говорилось о том, что означал для язычников такой переход. Девушка должна была «умереть» в прежнем роду и «снова родиться» в другом, уже замужней, «мужатой» женщиной. Вот какие сложные превращения происходили с невестой. Отсюда и повышенное внимание к ней, которое мы посейчас видим на свадьбах, и обычай брать фамилию мужа, ведь фамилия – это знак рода. Отсюда и сохранившееся кое-где обыкновение звать родителей мужа «мамой» и «папой», чем, кстати, пожилые люди нередко весьма дорожат, хотя, откуда взялся такой обычай, объяснить толком не могут. «Вошла в семью» – и всё тут!

Подвенечный наряд невесты. Каргопольский уезд Олонецкой губернии. XIX век 

Теперь нам ясно, почему жених старается внести невесту через порог своего дома обязательно на руках: ведь порог – это граница миров, и невесте, прежде «чужой» в этом мире, надлежит превратиться в «свою»…

Костюм новобрачной. Торопецкий уезд Псковской губернии. XIX век 

А что белое платье? Иногда приходится слышать, будто оно, дескать, символизирует чистоту и скромность невесты, но это неправильно. На самом деле белый – цвет траура. Да, именно так. Чёрный в этом качестве появился сравнительно недавно. Белый же, как утверждают историки и психологи, с древнейших времён был для человечества цветом Прошлого, цветом Памяти и Забвения. Испокон веку такое значение придавали ему и на Руси. А другим «траурно-свадебным» цветом был… красный, «чермный», как он ещё назывался. Его издавна включали в одеяние невест. Есть даже народная песня: «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» – песня дочери, которая не хочет уходить из родного дома к чужим людям – замуж. Итак, белое (или красно-белое) платье – это «скорбное» платье девушки, «умершей» для своего прежнего рода.

Русский брачный венец из луба. Верхняя кромка его обруча украшена четырьмя фигурами, напоминающими женские, столь характерные для вышивок на севере Руси. Начало XIX века 

Теперь про фату. Ещё совсем недавно это слово означало просто «платок». Не теперешнюю прозрачную кисею, а настоящий плотный платок, которым наглухо закрывали невесте лицо. Ведь с момента согласия на брак её считали «умершей», а жители Мира Мёртвых, как правило, невидимы для живых. И наоборот. Не случайна знаменитая фраза из «Вия» Н. В. Гоголя: «Подымите мне веки: не вижу!» Вот и невесту никому нельзя было видеть, а нарушение запрета вело ко всевозможным несчастьям и даже к безвременной смерти, ибо в этом случае нарушалась граница и Мёртвый Мир «прорывался» в наш, грозя непредсказуемыми последствиями… По той же причине молодые брали друг друга за руку исключительно через платок, а также не ели и не пили (по крайней мере невеста) на всём протяжении свадьбы: ведь они в этот момент «находились в разных мирах», а касаться друг друга и тем более вместе есть могут только люди, принадлежащие к одному миру, более того – к одной группе, только «свои»…

В наши дни молодым тоже не рекомендуют усердно угощаться на собственной свадьбе и тем более пить хмельные напитки, но уже совсем по другой причине. Им надлежит в скором времени стать Матерью и Отцом, а могут ли у пьяных супругов родиться полноценные дети?

Надо упомянуть и ещё об одном интересном обычае, связанном с совместной едой жениха и невесты. В старину на Руси говорили: «Не женятся на тех, с кем вместе едят». Казалось бы, что в том плохого, если парень и девушка дружно работают или охотятся и едят из одной миски, как брат и сестра? Вот именно – как брат и сестра. Мы уже знаем, что совместная трапеза делала людей «родственниками». А браки между родственниками не поощрялись – опять-таки в интересах потомства… Подробнее о значении совместной трапезы говорится в главе «Истоки гостеприимства» и в разделе «Мой род – моя крепость».

…На русской свадьбе звучало множество песен, притом большей частью печальных. Тяжёлая фата невесты понемногу набухала от искренних слёз, даже если девушка шла за любимого. И дело здесь не в трудностях жизни замужем в прежние времена, вернее, не только в них. Невеста покидала свой род и переходила в другой. Стало быть, она покидала духов-покровителей прежнего рода и вручала себя новым. Но и былых незачем обижать и сердить, выглядеть неблагодарной. Вот и плакала девушка, слушая жалобные песни и изо всех сил стараясь показать свою преданность родительскому дому, прежней родне и её сверхъестественным покровителям – умершим предкам, а в ещё более отдалённые времена – тотему, мифическому животному-прародителю…

Костюм жениха. Воронежская губерния. XIX век 

Вот какую глубину исторической памяти открывает нам лишь один обычай, истоки которого к тому же мало кто знает.

А теперь вспомним русские (и не только русские) сказки, в которых сочувствие рассказчика, да и всех добрых людей, всегда на стороне младшей сестры. Уж она-то и умница, и красавица, и рукодельница, в то время как старшие (обычно две) – глупы, сварливы и безобразны…

Это связано со старинным обычаем: пока не выданы замуж старшие сёстры, младшим нельзя было не то что принимать сватов, но даже красиво одеться и пойти в хоровод или на посиделки – тоже своего рода выставки невест. А если старшие сёстры, как в «Золушке» или «Аленьком цветочке», злые да ленивые, которых никто замуж за себя не возьмёт? Вот вам сразу источник семейных ссор и конфликтов. И младшей сестре вовсе не обязательно быть «падчерицей», этот мотив появился позже, когда истинная причина начала забываться. Младшая сестра и так оказывалась на побегушках у старших и ходила в обносках – особенно если была вправду красивее: страшно подумать, вдруг кто-нибудь обратит на неё внимание и посватается, минуя старших! Случись такое – и старшие сёстры окажутся навек опозоренными, замужем им почти наверняка уже не бывать. Так что Золушка не просто торжествует в конце. Она воистину совершает «страшную месть»!..

Следует ещё раз вспомнить и про «косу – девичью красу». С языческих пор сохранился обычай прощаться с нею навеки и заплетать молодой жене две косы вместо одной, притом укладывая пряди одну под другую, а не поверх (об этом уже упоминалось в главе «Коса и борода»). Если же девушка убегала с любимым против воли родителей (именно такой брак назывался «браком против воли», воля имелась в виду исключительно родительская, а не самой невесты, как думают иногда), молодой муж обрезал драгоценную девичью косу и предъявлял её новоиспечённым тестю и тёще вместе с выкупом за «умыкание» девушки. И в любом случае замужняя женщина должна была прикрывать свои волосы головным убором или платком (чтобы «сила», заключённая в них, не повредила новому роду). «Опростоволосить» женщину, то есть сорвать с неё головной убор, значило нанести колдовской ущерб её семье, оскорбить её саму и нажить серьёзные неприятности – штраф, если не кровную месть. А свадебный выкуп назывался в Древней Руси «вено», и это слово родственно словам «венок» и «венец» – девичий головной убор…

И опять: стоило тронуть одну какую-то деталь, как открылись такие пласты, такие неведомые глубины… Замечательные всё же слова произнёс в V веке до нашей эры греческий философ Сократ: «Я знаю только, что я ничего не знаю. – И добавил: – А другие не знают даже и этого». Чем глубже «влезаешь» во что-то, чем больше узнаёшь, тем шире раскрываются горизонты непознанного…

Завершая разговор о свадьбе, надо сказать несколько слов на одну деликатную тему. Почему-то полагают, будто в старой России и «тем более» в Древней Руси девушка, родившая ребёнка до брака, считалась непоправимо опозоренной. Не перечесть «исторических» фильмов и книг, где несчастных юных матерей преследуют ужасные несчастья: они топятся, вешаются, сходят с ума, женихи отказываются от них, родители проклинают, гонят из дому…

Что ж, в некоторых областях России за девичьим целомудрием действительно очень строго следили. Но столь же часто всё выглядело решительно наоборот. Добрачные дети ни в коем случае не оказывались помехой для свадеб – отнюдь! Их-то матери как раз и считались «первыми невестами на деревне». Ведь каким было со времён глубокой древности главное требование к женщине? Чтобы могла выносить и родить здоровых, крепких детей. Вот и сватались парни наперебой к молодым матерям, уже доказавшим свою женскую полноценность. Когда же замуж шла девушка – как знать, не «пустоцвет» ли попался?..

Так было, в частности, на Русском Севере, у старообрядцев. Порою добрачных детей заводили даже нарочно, с тем чтобы вернее засватали, чтобы не остаться безмужней…

А если отцом добрачного ребёнка был знатный воин, боярин, сам князь (именно над такими ситуациями мы всего чаще и рыдаем в кино) – юную мать не только не проклинали, её на руках носили и в своём роду, и в роду жениха: счастье в дом приманила! Все знали, что воинов, особенно знатных вождей, осеняла милость Богов. В Древней Руси рабыня, родившая дитя от хозяина, освобождалась из рабства…

…Вот как далеко завели нас фата и белое платье. А ведь я не рассказала и сотой доли того, что написано учёными о русской свадьбе и её языческих корнях.

Звёздный мост

Когда умирает кто-то из близких, мы жалеем покойного и одновременно… боимся его! Даже те из нас, кто слыхом не слыхивал ни о славянском язычестве, ни о христианстве или другой религии. Почему?

Учёные утверждают: мифологические воззрения самых разных народов так или иначе выводятся из законов психологии, общих для всего человечества. Если китайцу и шведу показать красный цвет, пульс участится у обоих – вот на каком глубочайшем уровне, на самой границе «одушевлённого» и «неодушевлённого» лежат корни религиозных представлений. Потому-то мифы весьма удалённых друг от друга племён бывают удивительно схожи, и нам порою легко понять даже мифы австралийских аборигенов, хотя мы живём на другом конце планеты…

Многим приходилось сталкиваться с тем, как разбегаются дети от своего товарища, до крови поранившегося в игре. Мне, например, было лет пять, когда я свалилась с забора и распорола ногу о гвоздь. Двор, только что полный играющих, вмиг опустел. И что характерно – ответ на расспросы взрослых (почему никого не позвали?) был только один: мы не видели, мы тут ни при чём.

Испуг? Боязнь крови? А что её бояться?

Но точно так же порой поступают и жители африканских джунглей, бесстрашные воины, охотники на свирепых зверей. И вот как они объясняют своё поведение учёным-этнографам, приехавшим изучать обычаи племени: «С человеком никогда ничего не случается просто так. Всё, что происходит, – знамение Богов, злых или добрых. Если кто-то внезапно поранился – это значит, что злые духи и сама Смерть готовы им завладеть. Опасно оставаться рядом с таким человеком, несчастье заразно и всех втягивает, подобно водовороту…»

Так мифологическое сознание преломляет естественный испуг и детское рассуждение: «Если я чего-то не видел или притворился, будто не видел, значит, этого как бы и не произошло…»

Отсюда наш страх перед умершим: а что, если он и меня утащит туда же – на тот свет, за грань между мирами, которую нарушила Смерть?..

Поэтому традиционные русские похороны содержат огромное количество ритуалов, призванных отдать умершему последнюю дань уважения и вместе с тем победить, изгнать подальше ненавистную Смерть. А ушедшему пообещать воскрешение, новую жизнь. И все эти обряды, частью сохранившиеся до сего дня, имеют языческое происхождение.

В главе «Рождение» было рассказано, как новорожденного приобщали ко всем природным стихиям. Теперь, уходя из этого мира, человек с ними прощался. Почувствовав приближение смерти, старик просил сыновей вывести его в поле и кланялся на все четыре стороны: «Мать сырая Земля, прости и прими! И ты, вольный свет-батюшка, прости, коли обидел…»

Потом ложился на лавку в святом углу, и сыновья разбирали над ним земляную крышу избы, чтобы легче вылетела душа, чтобы не мучила тело. А также – чтобы не вздумала остаться в доме, беспокоить живых…

Даже краткий обзор языческих погребальных обрядов мог бы увести нас так же далеко, как и знакомство с некоторыми деталями свадебного обряда. Кстати, в народной культуре, в частности в песнях, смерть постоянно уподобляется свадьбе. Почему так, подробно говорилось в главе «Свадьба». Но в древности это было не просто поэтической метафорой. Когда умирал знатный мужчина, вдовый или не успевший жениться, с ним в могилу нередко шла девушка – «посмертная жена». Когда такой ритуал пытаются воссоздавать в «исторических» книгах и фильмах, обычно получаются жуткие и жестокие сцены. А между тем девушка зачастую шла на смерть добровольно, вызывая зависть подруг и предвкушая будущее блаженство на «седьмом небе» со знатным супругом. Конечно, нам теперь трудно такое понять. Но если мы желаем правильно представлять себе поведение наших предков, лучше узнать свою историю, то разобраться в этом необходимо.

Погребение святого Бориса. Миниатюра Жития святых мучеников Бориса и Глеба. XIV век 

Воззрения древних славян на загробную жизнь, к сожалению, известны нам хуже погребального ритуала. Небогаты сведения о том, каково, по языческой вере, было воздаяние умершим за грехи и добродетели их земной жизни. Поэтому иногда говорят, будто славяне вообще научились различать зло и добро только после принятия христианства. Серьёзные учёные утверждают, что это, конечно, не так. Вот каков, по мнению специалистов, был для язычников сокровенный, нравственный смысл легенды о Перуне и Змее.

Поначалу они относились друг к другу «нейтрально», быть может даже дружили. Равновесие между Злом и Добром оставалось «статическим», неподвижным, они в самом деле были неотличимы. Не было ни конфликта, ни драматических последствий, позволяющих отличить Зло от Добра.

Потом жадный Змей нарушил спокойствие: похитил жену Перуна, замкнул-заморозил озёра и реки, отнял у Земли плодородие. В конце концов, после долгих мук и страшной борьбы, Перун восстановил справедливость и путём испытаний отделил своего истинного сына от расплодившихся двойников. Так его поединок со Змеем принёс в мир нравственное начало, возможность выбора между Злом и Добром. Но побеждённый Змей не погиб, и борьба Зла с Добром будет длиться, пока существует Вселенная. Восстановленное равновесие сделалось «динамическим», то есть подвижным, о чём и свидетельствует, по мнению древних, годовой цикл природы. Язычники верили: зима и лето сменяют друг друга, отражая переменчивый баланс сил Зла и Добра… Чем же определяется это соотношение сил? Не в последнюю очередь – поведением Человека.

Человек, как мы помним, был создан Богами из дерева и святого Огня. Но любовные похождения Змея тоже породили целую ветвь людского племени, так что Человек сделался «двуприроден»: в каждом сидит что-то от Богов, а что-то – от хищного и неразумного Волоса. Вот поэтому среди нас присутствуют самые разные типы: чистые, светлые дети Добра (их считают праведниками в любой из религий), отвратительные «нелюди» – и весь спектр между ними, смотря какое наследие перевесит.

Борьба Зла и Добра происходит и на небесах, и в каждом из нас. Реальные и мистические испытания, которым подвергаемся мы все, очищают душу, выжигают в ней всё злое, приближают смертного к Богам, насколько он на это способен… И дело здесь не только и не столько в «генах», во врождённых достоинствах. Ведь самым первым, кого Бог Грозы подверг Посвящению, был его собственный сын…

Наше Посвящение длится всю жизнь, а физическая смерть лишь подводит итоги.

Погребение князя Глеба «меже двемя кладома под насадом». Миниатюра Жития святых мучеников Бориса и Глеба. XIV век 

Если бы не было в славянском язычестве подобных идей, если бы тысячу лет назад вправду были мы «тёмными дикарями», разве смогло бы христианство с его нравственными установками пустить у нас такие прочные корни, так хорошо вписаться в систему традиционных верований славян? Разве мог бы состояться замечательный взлёт культуры, который дала Древняя Русь?

1. Погребение в двух колодах-челнах (по В. А. Городцову).  2. Ладейные заклепки, скобы и пробои, найденные в большом кургане Гнездовского могильника и в южном Приладожье в кургане на реке Рыбежке 

Великие культуры никогда не занимаются выкорчёвыванием того, что было прежде. Великие культуры вырастают из могучих корней.

В сказаниях многих народов, близких славянам, упомянут мост в языческий рай, чудесный мост, пройти по которому способны лишь души добрых, мужественных и справедливых. По мнению ученых, был такой мост и у славян. Его мы видим на небе в ясные ночи. Теперь мы называем его Млечным Путём. Самые праведные люди без помех попадают по нему прямо в светлый ирий. Обманщики, мерзкие насильники и убийцы проваливаются со звёздного моста вниз – во мрак и холод Нижнего Мира. А иным, успевшим натворить в земной жизни и хорошего, и дурного, перейти через мост помогает верный друг – лохматая чёрная Собака…

Отношение древних славян к смерти и умершим предкам – целый мир, в который мы едва заглянули. Зачем оставляют на кладбищах немного еды и вино в рюмках? Затем, чтобы могли угоститься души умерших, слетевшиеся незримо или в облике птиц. Откуда примета: влетела птица в дом – не к добру? А вдруг это вернулась с того света чья-то душа и хочет «позвать» за собой кого-нибудь из домашних…

А чего стоит обычай посреди морозной зимы разжигать громадные костры из соломы, «чтобы умершие на том свете не мёрзли»!..

Упомяну ещё об одном обыкновении, которое наверняка покажется удивительным. Теперь считают достойным говорить об умершем обязательно с грустью, именно это служит знаком вечной памяти и любви. Между тем так было далеко не всегда. Уже в христианскую эпоху записана легенда о безутешных родителях, которым приснилась их умершая дочь. Та с трудом поспевала за другими праведниками, так как ей приходилось всё время таскать с собой два полных ведра. Что же было в тех вёдрах? Слёзы родителей…

Можно также припомнить, что поминки – мероприятие, казалось бы, сугубо печальное – даже теперь очень часто кончаются весёлым и шумным застольем, где о покойном вспоминают что-нибудь озорное. А дружный смех и приплясывание на похоронах и даже траурных митингах – обычай некоторых народов, им порой удивляет нас телевидение в международных программах? Что это – равнодушие, неуважение к покойному, кощунство?

Курган Черная Могила в Чернигове. Конец X века. Реконструкция Б. А. Рыбакова. По преданию, это княжеское захоронение. Его коническая насыпь имеет диаметр у основания до 50 м и высоту до венчающей площадки 11 м 

Вдумаемся, что такое смех. Смех – лучшее оружие против страха, и человечество давно это поняло. Не так страшно одному в пустой и тёмной квартире, если громко запеть и засмеяться. Совсем не случайно придумывают забавные анекдоты о жестоких и несправедливых правительствах: то, над чем смеются, уже не способно внушать страх и больше не кажется непобедимым. Точно так и со Смертью. Осмеянная Смерть не страшна, смех гонит её, как Свет гонит Тьму, заставляет уступать Жизни дорогу. Этнографами описаны случаи, когда мать пускалась в пляс у постели тяжело больного ребёнка. Всё просто: явится Смерть, увидит веселье и решит, что «ошиблась адресом». Смех – это победа над Смертью, смех – это новая жизнь…

Ту же идею жизнеутверждения, возрождения, воскрешения несёт, как мы помним, и ритуальная еда для поминок – кутья да блины.

Вот мы и вернулись от смерти снова к рождению, как было обещано в начале раздела.

Реконструкция погребения в Черной Могиле (по Б. А. Рыбакову) 

Вера древних славян в вечное возвращение Жизни опять открывает перед нами новые горизонты, в частности, выводит на календарный цикл верований и обрядов. Но это – вновь тема для отдельного разговора…

Литература 

Афанасьев А. Н.  Древо жизни: Избранные статьи. М., 1982.

Афанасьев А. Н.  Поэтические воззрения славян на природу. М., 1994. Т. 1, 2, 3.

Бахтин М. М.  Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990.

Велецкая Н. Н.  Языческая символика антропоморфной ритуальной скульптуры // Культура и искусство средневекового города. М., 1984.

Гринкова Н. П.  Родовые пережитки, связанные с разделением по полу и возрасту (по материалам русской одежды) // Советская этнография. 1936. Вып. 2.

Даркевич В. П.  Символы небесных светил в орнаменте Древней Руси // Советская археология. 1960. Вып. 4.

Даркевич В. П.  Топор как символ Перуна в древнерусском язычестве // Советская археология. 1961. Вып 4.

Ерёмина В. И.  Ритуал и фольклор. Л., 1991.

Иванов В. В., Топоров В. Н.  Исследования в области славянских древностей. М., 1974.

Иванов В. В., Топоров В. Н.  Проблема функций кузнеца в свете семиотической типологии культур // Материалы Всесоюзного симпозиума по вторичным моделирующим системам. Тарту, 1974. Вып. 1 (5).

Иванов П. В.  Народные рассказы о домовых, леших, водяных и русалках // Сб. Харьковского историко-филологического общества. 1893. Т. 5. Вып. 1.

Криничная Н. А.  Русская народная историческая проза: Вопросы генезиса и структуры. Л., 1987.

Криничная Н. А.  Персонажи преданий. Л., 1988.

Леви-Брюль Л.  Первобытное мышление. М., 1930.

Леви-Брюль Л.  Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1937.

Леви-Стросс К.  Структура мифов // Вопросы философии. 1970. Вып. 7.

Липец Р. С.  Образ древнего тура и отголоски его культа в былинах // Славянский фольклор. М., 1972.

Лихачёв Д. С., Панченко А. М.  Смех в Древней Руси. Л., 1984.

Метешкин Ю.  Что такое сёриндзи-кэмпо // Кэмпо. 1993. Вып. 2.

Миронова В. Г.  Языческое жертвоприношение в Новгороде // Советская археология. 1967. Вып. 1.

Мифологические  рассказы русского населения Восточной Сибири / Сост. В. П. Зиновьев. Новосибирск, 1987.

Мифологический словарь  / Под ред. Е. М. Мелетинского. М., 1991.

Мифы  народов мира. М., 1980. Т. 1; 1982. Т. 2.

Неклюдов С. Ю.  О кривом оборотне // Проблемы славянской этнографии. Л., 1979.

Померанцева Э. В.  Русские рассказы о домовом // Славянский фольклор. М., 1972.

Пропп В. Я.  Проблемы комизма и смеха. М., 1976.

Пропп В. Я.  Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986.

Пропп В. Я.  Русские аграрные праздники. Л., 1993.

Русский  народный свадебный обряд. Л., 1978.

Рыбаков Б. А.  Календарь IV века из земли полян // Советская археология. 1962. Вып. 4.

Рыбаков Б. А.  Космогония и мифология земледельцев энеолита // Советская археология. 1965. Вып. 1, 2.

Рыбаков Б. А.  Русалии и бог Симаргл-Переплут // Советская археология. 1967. Вып. 2.

Рыбаков Б. А.  Язычество древних славян. М., 1981.

Рыбаков Б. А.  Язычество Древней Руси. М., 1987.

Седов В. В.  Древнерусское языческое святилище в Перыни // Краткие сообщения Института истории материальной культуры. 1953. Т. 50.

Седов В. В.  Восточные славяне в VI—ХIII веках. М., 1982.

Серов Н. В.  Хроматизм мифа. Л., 1990.

Срезневский И. И.  Исследование о языческом богослужении древних славян. СПб., 1848.

Сумцов Н. Ф.  Хлеб в обрядах и песнях. Харьков, 1885.

Тайлор Э. Б.  Первобытная культура. М., 1989.

Токарев С. А.  Ранние формы религии. М., 1990.

Топоров В. Н.  Ещё раз о Велесе-Волосе в контексте «основного» мифа // Балто-славянские этноязыковые отношения в историческом и ареальном плане. М., 1983.

Успенский Б. А.  Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982.

Фаминицын А. С.  Божества древних славян. СПб., 1884.

Фрэзер Д. Д.  Золотая ветвь. М., 1980.

Цивьян Т. В.  Балканские дополнения к последним исследованиям индоевропейского мифа о Громовержце // Балканский лингвистический сборник. М., 1977.

Чмыхов Н. А.  Истоки язычества Руси. Киев, 1990.

Элиаде М.  Космос и история. М., 1987.

Жилище



«Что нам стоит дом построить?»



Такой вопрос задавала некогда популярная песня и тотчас бесхитростно отвечала: «Просто вырыть котлован…» – и далее перечислялись едва ли не все этапы современного строительства. Между тем сооружение жилого дома, превращённое ныне в простой технический акт, для наших предков славян было исполнено глубочайшего, интимнейшего религиозного смысла. В древности каждый человек строил жильё для себя и своей семьи сам, – если требовалось, на помощь звали родственников, соседей, друзей. «Чужие руки» (артели профессиональных строителей-плотников) появились достаточно поздно, а когда появились, на них стали смотреть не только как на мастеров своего дела. Ещё в начале ХХ века их считали могучими колдунами, «знающими» людьми, властными над жизнью и смертью живущих в выстроенном ими доме. Почему так?

В разделе «Прядение и ткачество» будет рассказано, что женщина, прядущая самую обычную нить, ощущала себя младшей сестрой Богинь, вьющих нити человеческих судеб. Когда же воздвигалось жилище или другая значительная постройка (крепость, храм), наши предки чувствовали на своих плечах тень Богов, создавших и упорядочивших Вселенную.

Учёные пишут: древние племена лесной зоны Европы нередко строили дома и священные храмы (в том числе христианские) таким образом, что внутри помещения оказывались живые деревья. Чаще всего это были «благородные» деревья (дубы, ясени, берёзы), и притом почитаемые, овеянные легендами, наделённые, по мнению древних, божественной благодатью. Не правда ли, такая конструкция дома сразу заставляет вспомнить представления об организации Космоса, бытовавшие у наших языческих предков? (Подробнее об этом см. в главе «О земном устроении».) И сходство это не случайно. Дерево, растущее внутри дома, было для славян (и не только для славян) зримым воплощением Мирового Древа, зиждущего Вселенную: Землю и все девять небес. Отголосок этого древнего верования прочно держался в разных местах России ещё в начале ХХ века в некоторых обрядах, связанных со строительством. Вот наиболее наглядный пример. Затевая постройку, выкапывали с корнем деревце и утверждали его на месте будущего сруба – посередине избы либо в красном, «святом» углу. Там оно и оставалось до завершения строительства, а то и долее. В Дмитровском крае для этой цели предпочитали рябинки, в Калужской губернии – дубки, на Верхней Волге – елочки и берёзки, в Западной Сибири – молоденькие кедры: «Вот тебе, суседушка (имелся в виду Домовой), тёплый дом и мохнатый кедр!»

1. Крестьяне, занятые рубкой леса. С миниатюры XVI века.  2. Древнерусские топоры

Языческая символика при этом часто дополнялась христианской иконкой, которую иногда прикрепляли к деревцу. А порою (во Владимирской губернии, например) вместо деревца ставили деревянный крест, специально изготовленный перед началом работы. Интересно отметить, что крест в данном случае ставился не просто «для святости» и уж вовсе не в противовес языческим деревцам. Дело в том, что, согласно христианской традиции, Голгофа, где принял крестные муки Иисус Христос, является центром Вселенной; по преданию, на этом месте был сотворён и впоследствии похоронен Адам; рассказывалось также, что Голгофа, как «вершина мира», не была залита и во время библейского потопа. А стало быть, крест, возводимый на месте будущего дома, нёс ту же смысловую нагрузку, что и Мировое Древо язычников. Человек собирался создавать Вселенную – маленькую, «домашнюю», но вполне настоящую, – и её следовало должным образом «урядить».

В главах «Огонь Сварожич», «Кузница и мельница» упоминается, что, по мнению древних, всеми своими навыками и познаниями человечество обязано Богам. Буквально всё, от бытовых мелочей до самых важных деяний, «в самый первый раз» было совершено или опробовано Богами на заре времён и лишь потом передано ими людям. Так, в сражении с врагом славянскому воину не требовалось особенно напрягать воображение, чтобы ощутить себя Перуном, разящим зловредного Змея. Обнимая любимого, славянская женщина порой отождествляла себя с Землёй, когда-то вступившей в брак с Небом: людская любовь мыслилась сознательным подражанием любви Богов. Вот и дом не просто возводился по священному образцу: самый акт строительства являлся священнодействием, будучи в определённой степени равен сотворению мира. Конечно, это подразумевало не только определённое отношение к делу, но и огромное количество магических действий, связанных с оптимальным выбором материала для постройки, выбором места для будущей «домашней Вселенной», выбором времени начала строительства, с разными этапами и деталями стройки и, наконец, с переездом в новую избу.

Выбор деревьев для строительства


Я знаю, что деревьям, а не нам
Дано величье совершенной жизни, —

сказал в начале ХХ века великий русский поэт. Наши далёкие предки могли бы подписаться под этими словами.

Хорошо известно, что для древних славян деревья были не просто строительным материалом. Наши языческие пращуры видели в них таких же, как и они сами, детей Земли и Неба, притом обладающих ничуть не меньшим правом на жизнь, – «Свободные, зелёные народы», как говорится в том же стихотворении Николая Гумилёва. Из дерева, согласно некоторым легендам, были сотворены самые первые люди, – значит, деревья древнее и мудрее людей. Срубить дерево – всё равно что убить человека. Но ведь и избу надо строить! Как поступить?

Священный дуб

Конечно, даже и речи не шло о том, чтобы поднять руку на дерево, пользовавшееся почитанием, «священное». О почитании деревьев уже упоминалось в главе «Лес и Леший», здесь же отметим, что священными могли считаться как целые рощи (их называли «заповедными», то есть «запретными»), так и отдельные деревья, привлекавшие внимание необычайными размерами, возрастом или особенностями развития. Как правило, с такими деревьями были связаны местные легенды. До нас дошли сказания о праведных стариках, на закате дней превращённых Богами в деревья. Мыслимо ли замахнуться на них топором?

Никогда не решился бы древний человек срубить дерево, выросшее на могиле. Ещё в конце ХIХ века крестьяне показывали учёным-этнографам большую сосну, выросшую якобы из косы загубленной девушки; а что, если в дереве поселилась человеческая душа? Верным признаком этого в Белоруссии считали издаваемый деревом скрип: в скрипучих деревьях, согласно поверьям, плакали души замученных людей. Тот, кто лишит их пристанища, наверняка будет наказан: поплатится здоровьем, а то и жизнью.

В некоторых местах России очень долго держался строгий запрет на рубку вообще всех старых деревьев. По мнению крестьян, грешно было отнимать у лесных патриархов право на естественную, «стихийную» смерть от ветровала или просто от старости. Покусившийся на подобное дерево неминуемо должен был сойти с ума, покалечиться или умереть. Грехом почиталась и рубка «молодика» – молодого, недозрелого леса. В этом случае мифологическое воззрение основывалось на вполне естественном стремлении сберечь молодые деревья, не достигшие наилучших кондиций. По отношению же к «лесным старцам» действовал закон мифологического мышления: старший – значит, главный, значит, почитаемый, значит, священный.

Как тут не вспомнить, что в «цивилизованной» Америке порою валили древние величественные секвойи… на дрова!..

Деревообрабатывающий инструмент (XI–XIII века): 1 – струг, 2 – тесла, 3 – скобели 

Деревья с аномалиями развития – большим дуплом, вросшим в ствол камнем или другим каким-либо предметом, с необычной формой ствола, с удивительным переплетением корней – также рубке не подлежали: «не такие, как все» – мало ли какая сила могла в них затаиться!

В разных областях существовали и запреты на рубку некоторых пород. В первую очередь, конечно, это относилось к «проклятым» деревьям, таким как осина и ель. В главе «Лес и Леший» сказано, между прочим, что эти породы энергетически неблагоприятны для человека, «выкачивают» из него жизненную энергию, и это свойство сохраняют даже предметы, сделанные из их древесины. Так что нежелание наших предков жить в еловом или осиновом доме было опять-таки не лишено оснований. С другой стороны, человек, срубивший вполне «доброжелательную» липу, должен был непременно заблудиться в лесу. Это убеждение стойко держалось, в частности, на Вологодчине. По всей видимости, Боги сурово вступались за дерево, веками обувавшее, а то и одевавшее народ…

Не годились для строительства мёртвые, сухие деревья. Оно и понятно: такие деревья не имеют в себе жизненных сил, на них печать смерти – чего доброго, занесут её в дом. И даже если в доме никто не умрёт, «сухотка» привяжется обязательно. В ряде мест по этой причине избегали рубить деревья зимой, когда они лишены соков и «временно мертвы».

С представлениями о смерти, загробном мире связан и запрет, налагавшийся на деревья, упавшие при рубке макушками в северную сторону, «на полночь»: эту сторону света наши предки ассоциировали с вечным мраком, зимой, безжизненным холодом – словом, потусторонним миром. Вставь такое дерево в сруб, и люди в доме долго не проживут!

Особая и очень опасная разновидность запретных деревьев – это «буйные», «злые», «прокудливые». Такое дерево как будто стремится отомстить человеку за свою гибель: может придавить лесоруба, а вытешут из него бревно для избы – того и гляди, обрушит весь дом на голову жильцам. Даже щепка от подобного дерева, нарочно подложенная злым плотником, способна была, по мнению русских крестьян, разрушить новый дом или мельницу. Если же «буйную» лесину рубили на дрова – следовало опасаться пожара!

Белорусы называли «буйные» деревья «стояросовыми». Вот откуда наше выражение «дубина стоеросовая», означающее глупого и недоброго человека.

«Буйные» деревья, согласно поверьям, чаще всего вырастали на заброшенных лесных дорогах, в особенности – на перекрёстках таких дорог. Дело в том, что славяне приписывали дороге большой мифологический смысл, притом отрицательный. Дорога, уходящая вдаль, по мнению наших предков, уводила в конечном итоге на тот свет – ибо за пределами племенной территории, как известно, начиналось царство неведомых сил и была близка граница между мирами умерших и живых. А кроме того, дорога мыслилась язычниками как своего рода «горизонтальная проекция» Мирового Древа, соединявшего миры. Не случайно сохранились загадки о дороге, типа: «Когда свет зародился, тогда дуб повалился; и теперь лежит», а учёные-этимологи утверждают, что слова «дерево» и «дорога» в русском языке восходят к одному корню.

Дровосек. С миниатюры XVI века 

Может быть, уместно упомянуть здесь один способ погребения, который бытовал в языческие времена на Руси. Умершего предавали огню, после чего прах его в особом погребальном сосуде устанавливали «на столпе на путех». «На путех» – то есть близ дороги. Что касается выражения «на столпе» – возможны разные мнения, начиная от специально вкопанного столба до финно-угорского «домика мёртвых» на высоком древесном пне или вовсе на дереве. Так или иначе, связь дерева, дороги и погребения очевидна.

Рабочие топоры. XII–XIV века 

Существовал и запрет на использование в строительстве деревьев, посаженных человеком. В первую очередь садовых деревьев, притом находящихся внутри ограды усадьбы. Учёные считают, что дело тут в мифологическом осмыслении таких противоположностей, как «свой» – «чужой», «природный» – «культурный», «дикий» – «домашний». Дерево, взятое в лесу и используемое для строительства человеческого жилья, непременно должно было претерпеть «смену качества»: из «чужого» сделаться «своим». С садовым деревом такого превращения заведомо произойти не могло, а кроме того, садовые яблони и вишни были для наших языческих предков едва ли не членами семьи. Отзвуки подобных представлений прослеживаются в русских сказках: там с плодовыми деревьями разговаривают, советуются. За ними ухаживают и в ответ на ласку ждут урожая. Как срубить родное дерево?

…Витой ствол, закрученный против солнца, не внушал доверия язычникам. В главе «Даждьбог Сварожич» подробно рассказано о магическом смысле движения «посолонь» и «противосолонь»: всё направленное против движения солнца так или иначе связано со злым колдовством…

Если первые три дерева, намеченные к рубке, по какой-либо причине оказывались непригодными, то в этот день лучше не браться за дело: не будет добра.

Но вот дерево выбрано. Привлекая этнографические материалы, касающиеся соседей славян, а также народов, до сих пор придерживающихся аналогичных воззрений, мы можем представить себе, как поступали с ним наши прапрадеды. В отличие от большинства современных людей, древние славяне твёрдо знали: когда дерево рубят, оно плачет от боли. Кстати, научные исследования подтвердили языческое убеждение. Цветок в горшочке буквально «сходит с ума» от ужаса, когда к нему приближается человек, только что погубивший другое растение: об этом поведали учёным электронные приборы, подключённые к его листьям. Стало быть, рассуждали наши предки, следует объяснить дереву, что ты не выродок, скуки ради замахнувшийся топором. Надо снять перед ним шапку, поклониться земным поклоном и рассказать о нужде, заставившей покуситься на его зелёную жизнь. А ещё – положить рядом с деревом угощение (например, кусочек хлеба с маслом), чтобы древесная душа выбежала из ствола полакомиться и не испытала лишних страданий.


Деревообрабатывающий инструмент (X–XIII века): 1 – профили полотен пил со сплошным разводным зубом, 2 – пилы разных типов, 3 – реконструкция лучковой пилы, 4 – двухвершинный и обычный треугольный зуб, 5 – сверла, 6 – долота 

Так поступали на глазах исследователей африканские дровосеки; отголоски подобных же верований сохранились и в украинском обычае оставлять на земле хлеб-соль и денежку при начале сбора лекарственных трав.

Когда же дерево срублено, следует посмотреть, не легло ли оно макушкой на север (об этом см. выше) и не повисло ли на ветвях соседей: это знак – ищи другое место в лесу и начинай дело заново. И не худо также (согласно верованиям сербов) на свежем срезе пенька тем же самым топором срубить голову курице – на случай, если дерево всё-таки окажется «буйным»: эта жертва отвлечёт от человека внимание разгневанной древесной души…

И уж конечно, вернувшись из леса, непременно следует попоститься и тщательно вымыться: лучше всего – очистить себя банным потением, чтобы души деревьев «потеряли след» и не разыскали обидчика. (Точно так же, заметим, поступали после охоты на опасного зверя или убийства врага.) В некоторых африканских племенах после рубки железного дерева пищевые запреты, аналогичные нашим постам, соблюдались в течение целого года! Всё это время «деревоубийцы» жили в отдельной хижине и не смели войти в общий дом, сесть к очагу, чтобы ненароком не навлечь беду на родных!

Мало, однако, было свалить дерево и перетащить ствол к месту строительства. Древние правила предписывали тщательно осмотреть приготовленное бревно: нет ли в нём какого опасного изъяна, к примеру «пасынка» – сучка, идущего из глубины, при выпадении которого остаётся скошенное отверстие? Ещё в ХIХ веке у славян от Польши до Алтая бытовало убеждение, что подобное бревно в срубе вызовет скорую смерть хозяина дома. Недаром в Польше такое бревно называли «волком», а также «свечой».

Но вот брёвна благополучно выбраны и привезены к месту строительства. Всякое ли место годилось для возведения дома?

Места добрые и недобрые

Современные научные изыскания подтверждают: на земле действительно есть места, благоприятные и неблагоприятные для жизни и деятельности человека. Это связано с расположением силовых линий некоторых энергетических полей нашей планеты, а также с факторами «местного значения», скажем с наличием глубоко под землёй родника, не достигшего поверхности. В наше время на подобные обстоятельства долго вообще не обращали внимания, предпочитая отмахиваться от «дремучих суеверий», а уж о том, чтобы учитывать их при строительстве, и посейчас речи нет. Но вот какой случай не так давно привлёк внимание учёных. В современном многоэтажном доме сразу в нескольких семьях, занявших квартиры друг над другом, у жильцов начали невыносимо болеть ноги. Врачи разводили руками: стоило людям выйти из дому – и сразу делалось легче. Приглашённый экстрасенс обошёл квартиры со своей рамкой, и что же? Оказывается, прямо под ними находилось «нехорошее», энергетически неблагоприятное место…

Наши предки, жившие тысячу лет назад, никогда бы здесь не поселились. Они прекрасно знали о «добрых» и «недобрых» местах и умели их отличать. Другое дело, что мифологическое мышление, свойственное эпохе, облекало вполне рациональную мудрость густым коконом мистических представлений.

Древние люди понятия не имели ни о силовых линиях, ни о тончайшем восприятии человеческого организма, которого не осознаёт наш разум, но которое тем не менее заставляет отклоняться проволочную рамку или деревянную рогульку в руке исследователя-«лозоходца». Наши предки считали, что всё это знаки, посылаемые Богами.

Выбор места для селения

Очень часто Боги говорили с людьми через свои священные изображения, в том числе указывали места, пригодные для поселений. Подобные обычаи выяснения божественной воли встречались не только у славянских народов, да и традиция отнюдь не пресеклась после принятия христианства. Вот как поступали на Русском Севере христиане-новгородцы, пришедшие осваивать неведомые места: пускали по реке принесенную с собой икону (иногда трижды). Где прибьёт её к берегу, там и деревне быть.

Согласно древнегреческой легенде, город Трою основали на том месте, где был обретён дарованный Богами «палладий» – изображение Афины Паллады, вырезанное из дерева…

А вот как поступил в IХ веке норвежский викинг Ингольв Арнарссон – первый скандинавский поселенец в Исландии. Завидев берег недавно открытого острова, он опустил с корабля в воду резные столбы с изображениями Богов, хранивших его род: в его прежнем доме, в Норвегии, они стояли по сторонам хозяйского места. Вышло так, что Ингольв потерял из виду священные столбы и нашёл их лишь два года спустя на отдалённом мысу. К тому времени у него был уже выстроен дом. Ингольв бросил всё и, невзирая на недовольство рабов, переехал туда, куда указали ему Боги. Теперь, кстати, на этом месте расположена столица Исландии – город Рейкьявик, а священные столбы Ингольва вошли в его герб.

В священных изображениях, по мнению верующих, присутствует божественный дух. Неверующие предпочитают говорить об энергетическом заряде, возникающем в результате многолетнего поклонения. Однако мы помним, что древние люди видели разумную душу во всех существах, явлениях и предметах. Если не было под рукой идола или иконы, к этим душам вполне можно было обратиться, испрашивая совета.

Якуты в старину срывали пучок живой зелёной травы и пускали по течению реки: где она остановится, там и устраивались жить. Северные славяне, карелы и скандинавы (племена, селившиеся в основном по берегам рек и озёр) часто использовали для гадания первый строевой лес (о мифологическом значении всего «самого первого» смотри подробнее, например, в главе «Границы во времени»). Согласно севернорусским преданиям, случалось, что лес, доставленный по воде к намеченному месту, вдруг сам собой отплывал прочь, уводя следом и людей. Похожие верования отразились и в рассказе об основании столицы современной Швеции – Стокгольма. В буквальном переводе это название означает «Остров Бревна»: «сток» по-шведски «бревно», «гольм» (правильнее «хольм») – «остров». Когда настало время выбирать место для города, по водам озера Меларен пустили бревно. Течение затащило его в пороги, туда, где воды озера изливаются в Балтийское море. Там оно и застряло у берега островка…

1. Подвеска с изображением Божества и двухконей. X век.  2. Бронзовый игольник с изображением коней по сторонам здания (храма?). XI век.  3. Бронзовая застежка-фибула. X век.  4. Кованый железный светец на деревянной подставке. Первая половина XIX века 

Столь же часто Боги выражали свою волю через посредство священных животных, причём едва ли не чаще всего этим животным был конь. Подробнее о мифологическом смысле, который древние люди придавали коню, говорится в главе «Обереги». Здесь лишь заметим, что культ коня был свойствен как славянам (восточным и западным), так и многим их соседям – финно-уграм, балтам, германцам. Все эти народы (исторически довольно поздно освоившие верховую езду, в особенности конный бой) считали коня тесно связанным со светлыми, солнечными Богами: благородное животное не только хранило человека от сил зла, но и как нельзя лучше подходило для гаданий самого различного рода.

Гадание было для наших пращуров не просто способом заглянуть в будущее, как обычно понимают его теперь. Гадание должно было в первую очередь раскрыть волю Богов: помогут или не помогут в намеченном деле?

Собираясь закладывать новую деревню, уже в христианские времена славяне нередко запрягали в сани молодого, «неезженого» жеребца и, усердно помолясь, отправлялись с ним в лес. Там в сани грузили первое подходящее строевое дерево, после чего жеребцу позволяли идти, куда ему вздумается. Где он останавливался, можно было селиться. В частности, так выбирали место для церкви; хотя при внимательном рассмотрении все элементы обряда, кроме молитв, оказываются чисто языческими. Здесь и мистическое значение всего «самого первого» (впервые запряженный конь, первое дерево), и непременные сани (в какое бы время года это ни происходило; сравним с этим обычай зимою и летом везти покойного на кладбище в санях). Кстати, если на месте остановки коня в самом деле закладывали сруб (церковь для будущей деревни), привезенное «самое первое» дерево устанавливали посередине будущего здания. В главе

Конь, запряженный в сани. Фрагмент русского лубка. XIX век 

«Что нам стоит дом построить?» показано, что подобное дерево имело смысл «Мирового Древа» вновь создаваемой домашней или деревенской Вселенной. И вот тут русский этнографический материал поневоле заставляет вспомнить скандинавские мифы. Мировое Древо наших северных соседей называлось «Иггдрасиль» – буквально «Конь Игга», где Игг – «Ужасный» – было одним из имён-прозвищ Одина, верховного Бога скандинавов…

Выбор места для дома

Выше было описано, каким образом выбирали место для поселения, точнее, для его ритуального центра: языческого святилища либо, позднее, церкви. Но после того, как Боги указывали людям мыс на озере или поляну в лесу, на этой довольно обширной территории требовалось ещё отыскать конкретное место для каждого дома. Конечно, тот или иной уголок облюбовывали в первую очередь из практических соображений: чтобы не затапливало в паводок, чтобы было солнечно и не задували холодные ветры, чтобы поблизости была вода и так далее. К тому же требовалось, чтобы место было «добрым». Наши предки знали множество способов это проверить, и в любом из них, помимо более или менее ярко выраженного рационального начала, присутствует главная идея славянского язычества – о гармонии Вселенной и о роли Человека в этой гармонии. Вот некоторые способы определения «хороших» мест.

Ни в коем случае не годился участок, где ранее проходила дорога: чего доброго, по ней могли «уйти» из дому достаток, жизнь и здоровье. (В главе «Выбор деревьев для строительства» рассказано о мифологическом смысле дороги и упомянуто, что смертельно опасными считались даже деревья, выросшие на старой дороге.) Нельзя было строиться там, где прежде стояла баня: банный дух, Банник, был существом в общем недоброжелательным – вдруг проникнет в новую избу да примется кого-нибудь обижать?.. Спорный участок земли также не подходил для строительства: в таком доме, считалось, до веку ладу не будет, сразу пойдут споры и ссоры…

Верным признаком «недоброго» места были также найденные в земле человеческие кости, оставшиеся без должного погребения. Если же на этом месте хищные звери задрали какое-нибудь животное, или ктото поранился до крови, или просто сломалась телега, опрокинулся воз, – строиться опять-таки опасались: разве в «добром» месте приключится такое? Лучше уж поискать где-нибудь в стороне!

Не годилось строить жильё и на месте дома, сожжённого молнией либо оставленного из-за болезней, наводнения, других несчастий. Там, куда однажды пал гнев Богов или случилась беда, всё это вполне могло и повториться…

Но если никаких недобрых признаков на облюбованном месте и не обнаруживалось – его непременно надо было «проверить». Вот как это делалось.

В главе «Хлеб» рассказано, какой божественной силой обладал этот священный для славян продукт. С хлебом, по мнению наших предков, была связана идея вечного возрождения, зарождения чего-то нового, живого, доброго, светлого. Соответственно, по хлебу очень часто гадали. Сажая хлебы в печь, «назначали» один из них на будущий дом. Если этот хлеб выходил высоким и пышным, стало быть, Боги благословляли строительство. Если же он поднимался плохо или вовсе разваливался – затея грозила бедой.

Хлеб, засеянное поле, женская беременность – в системе мифологического мышления древних славян эти понятия были тождественны и прямо связаны с образом «домашней Вселенной», а через неё – с Космосом, с гармонией мира. В самом деле, «знак засеянного поля» можно трактовать и как знак Вселенной со сторонами света, отмеченными перекрестьем, с Мировым Древом посередине. А теперь присмотримся к способу гадания, принятому в старину, в частности, у белорусов.

Приглядев место для хаты, хозяин приносил с четырёх разных полей по камешку (причём нёс под шапкой на голове либо за пазухой у голого тела) и раскладывал их на избранном месте, помечая будущие углы. Сам же становился в центр перекрестья – в центр Вселенной, на место Мирового Древа – и, обнажив голову, молился, причём с непременным обращением за благословением и помощью к умершим предкам. Через три дня приходили смотреть камешки: если они оказывались непотревоженными, значит, можно было строиться. Весьма показательно, что вместо камней иногда насыпали кучки зерна. Зерном же зачастую обводили контуры будущего дома, «скрепляя углы». И надо ли говорить, что такое гадание, как и сев хлеба, совершалось исключительно мужчинами. Женщины в нём не участвовали никогда.

Другим воплощением идеи плодородия, размножения, достатка у славян был крупный рогатый скот. О мифологической функции быков и коров, об оберегающей силе бычьего рога подробнее говорится в главах «Перун Сварожич» и «Женский головной убор». В отношении «мировой гармонии» упомянем ещё, что, согласно верованиям наших соседей скандинавов, самого первого предка Богов «вылизала» из солёного камня и выкормила своим молоком корова по имени Аудумла.

У многих народов Земли скот был символом богатства. Когда английские мореплаватели XIX века познакомились с аборигенами одной из вновь открытых земель и стали рассказывать им о величии и несметных богатствах своей королевы Виктории, местный вождь спросил путешественников: «А сколько коров у королевы Виктории?»

Что же касается славян, то «Скотий Бог» Волос был отнюдь не просто «Богом Скота»: в его ведении находилось богатство вообще.

…Так вот, место, где спокойно уляжется, пережёвывая жвачку, молодая корова, считалось счастливым и безопасным. Не правда ли, от кроткой, доброй, безмятежно жующей коровы так и веет покоем, незыблемым крестьянским уютом, тёплым хлебом и парным молоком?.. Видимо, не случайно современные исследователи-экстрасенсы в один голос утверждают, что корова, в отличие, например, от кошки, ни за что не уляжется на месте, по своим энергетическим свойствам неблагоприятном для человека!

В главе «Верхняя одежда» упомянуто и о магических свойствах шерсти, которую славяне и многие другие народы считали одним из символов благополучия и достатка. Облюбовав место для дома, сухую овечью шерсть накрывали сверху горшком и оставляли там до утра. Отсыреет шерсть – значит, место «доброе». Если вспомнить, что говорилось чуть раньше насчёт рубки сухих деревьев, становится ясно, что «сухое» и «сырое» обозначает здесь «мёртвое» и «живое»; предполагалось, что место, где шерсть отсыреет, способствует жизни. Горшок же был связан с огнём, с очагом либо печью, то есть, как утверждают учёные, с самой сущностью дома, его ритуальным центром языческих времён. Горшок предназначался для приготовления пищи – для превращения «диких» веществ в «окультуренные». Это снова выводит нас на идею «домашней Вселенной» и превращения «дикого, чужого» в «домашнее, своё»… На Украине подобный способ гадания существовал ещё в конце ХIХ века в несколько ином виде: на месте будущего дома оставляли перевёрнутую сковородку и смотрели, появится ли под нею роса.

Вода, которую в данном случае явно считали «живой», в некоторых разновидностях гадания прямо обозначала «уровень жизни» в будущем доме. Например, с вечера приносили ведро колодезной воды, отмеряли из «непочатого» (то есть из которого никто ещё не пил и не черпал воды) трижды по девять стаканов (3́3́3), выливали в сухой горшок, плотно покрывали крышкой (из непокрытой, считалось, лакал ночами злой дух) и опять же оставляли до утра. Утром воду вновь измеряли стаканами. Окажется, что её несколько прибыло, – можно строиться, будет дом что «полная чаша». Если же воды убыло, делали вывод: «нет надобности строить дом на убыток хозяйству своему…»

Ещё одним символом домовитости почитались у славян муравьи. Заберутся ночью под оставленный на земле деревянный кружок – значит, место счастливое.

Вот как ответили бы наши предки-язычники на вопрос: «Что нам стоит дом построить?» А ведь строительство ещё и не начиналось!

«Без Троицы дом не строится»

Зная, насколько придирчиво наши предки выбирали строительный материал и место для будущего дома, следует предположить, что и время начала строительства выбиралось ими не менее тщательно. В самом деле, мы до сих пор ожидаем неприятностей от понедельника или от тринадцатого числа. Многие люди и посейчас избегают приурочивать к ним какие-то важные начинания: поездки, ответственные дела. Поныне дурной репутацией пользуется месяц май: предпринять что-либо в мае – «всю жизнь маяться». Расспросив своих знакомых, каждый может убедиться, как мало среди них родившихся в мае: какие же отец с матерью решатся «заранее испортить жизнь» ребёнку? Столь же редко играют в мае и свадьбы: чего доброго, брак окажется несчастливым и непрочным.

Конечно, тысячу лет назад существовало гораздо больше верований и примет относительно счастливых и несчастливых периодов времени, да и придерживались их строже.

Мы привыкли считать астрологическую науку достоянием то ли восточной, то ли западной, но в любом случае чужой, не славянской премудрости (подробнее см. в главе «Род и Рожаницы»). Сейчас в ходу «непальские» гороскопы, «гороскопы друидов» (кельтских жрецов), а вот «древнеславянских» что-то не видно. Действительно, русское православие к астрологии («звездословию») всегда относилось настороженно. Между тем наши языческие пращуры, как и все древние народы, старались наилучшим образом вписать свою жизнь в гармонию Космоса, частицей которого они себя осознавали. Последние исследования учёных дают основания полагать, что древние славяне внимательно следили за движением звёзд и планет и использовали свои наблюдения не только для ориентировки ночью в лесу. Очень похоже, что наши предки были знакомы с зодиакальной системой, подмечали влияние далёких созвездий на склонности людей и таким образом на их судьбы – и старались жить в соответствии с ритмами Вселенной, сообразуя с ними все свои начинания.

Строительство дома, сотворение домашнего мира было, конечно, делом важнейшим. И очень жаль, что примет и поверий, касающихся выбора времени для начала строительства дома, сохранилось до наших дней относительно немного.

Вряд ли, однако, мы ошибёмся, предположив, что строительство избы редко затевали под вечер. «Утро вечера мудренее» – гласит русская поговорка, отражая древнее верование: утро, лучезарная мощь восходящего солнца олицетворяли для древних людей торжество добра, справедливости, светлых Богов. Вечер же и ночь – временную власть Тьмы, зла, всего враждебного людям. У славян и других народов существовала масса примет на сей счёт. Древние римляне с наступлением ночи прекращали, например, суд; любая сделка, заключённая ночью, была недействительна. Скандинавы, воинственные викинги, избегали ночных сражений. Напасть ночью у них считалось бесчестным, и не только напасть – даже казнить пойманного злодея. (По этой же, кстати, причине в средние века, да и позже, казнили чаще всего на рассвете: восходившее солнце как бы осеняло земное правосудие Божьей справедливостью.) Славяне же после захода солнца избегали, в частности, выбрасывать из дому сор, опасаясь «пробросаться» и обеднеть. Считалось, что жеребёнок, разрезвившийся на закате, в течение года будет непременно съеден волками; если же он играл утром, – ждали, что он будет хорошо расти…

1. Славянский сосуд для новогодних гаданий. IV век. Поверх волнистой линии изображены символы 12 месяцев. См. календарь.  2. Славянский сосуд-календарь. IV век 

Похожие верования касались и лунных фаз. Почитанию месяца без преувеличения можно было бы посвятить целый раздел. Здесь лишь отметим, что строевой лес старались рубить в новолуние, ибо это, по мнению древних, не давало завестись в брёвнах червям-древоточцам. И ни в коем случае не советовали начинать строительство при ущербной, «старой» луне: убыль или прибыль луны должна была прямо сказаться на благосостоянии дома и семьи, которая собиралась в нём жить. Русские крестьяне ещё в ХIХ веке ко всяким важным начинаниям старались приступать при растущей луне…

И конечно, важнейшую роль играл годовой солнечный цикл, к которому был тесно привязан сельскохозяйственный оборот и с ним последовательность календарных обрядов. Сотворение «домашней Вселенной» вполне закономерно старались приурочить ко дню… сотворения мира. Ибо наши язычники хорошо знали, в какой день это произошло: а именно, 21 марта, в день весеннего равноденствия. В дохристианские времена около 21 марта справляли Масленицу – древнейший праздник Солнца и Огня, который лишь гораздо позже оказался привязан Церковью к Великому посту и начал «путешествовать» по календарю взад и вперёд.

Уже в позднейшие времена бытовало и поверье, что сроки строительства непременно должны были захватить летний праздник Троицы: «без Троицы дом не строится». Здесь, как и во многих других случаях, христианские представления наслоились на более ранние языческие. Ведь праздник Троицы, отмечаемый верующими на пятидесятый день после Пасхи, нередко приходился как раз на древнейшую «русальную неделю», которая включала день летнего солнцестояния – 22 июня, великий праздник Солнца, справлявшийся нашими предками.

Итак, начинать строительство дома лучше всего было около 21 марта, притом в новолуние или уж во всяком случае при растущей луне, а кончать – к 22 июня, когда солнце входит в полную силу и не успело ещё повернуть на осень. Именно таких воззрений совсем недавно придерживалось русское крестьянство, в частности в Сибири.

Славянский календарь, составленный на основе схем-рисунков с обоих сосудов

Существовали и другие интересные поверья, о которых следует упомянуть. Например, на Украине избегали затевать строительство во дни памяти мучеников, полагая, что в противном случае люди в доме «мучиться» будут. Избегали закладывать дом в понедельник, среду и пятницу; несчастливым днём считалось и воскресенье. Насчёт субботы кое-где бытовало стойкое убеждение: начав что-либо делать в субботу, так и будешь потом заниматься этим исключительно по субботам. В других местах, напротив, субботу считали вполне благоприятной. А вот к хорошим, «лёгким» дням исстари относили вторник и четверг. Заметим, что у самых разных народов четверг считался днём Бога Грозы. Так, в германских языках четверг обозначается словом, прямо происходящим от его имени (Донар или Тор): немецкий Donnersdag, норвежский torsdag, английский Thursday. Вот и славяне верили, что дом, начатый в четверг, пребудет как бы под особым покровительством Перуна, а значит, живущие в нём могут не опасаться грозы.

Жуткие легенды и научные факты

Мифологии различных народов, порою живущих даже на разных материках, сохранили до наших дней очень схожее верование, а именно: материальный мир был создан Богами из тела убитого ими (принесённого в жертву) существа.

Так, у наших близких соседей – скандинавов – существовал следующий миф: самым первым обитателем Мировой Бездны был великан по имени Имир, чудовищно огромный и столь же чудовищно злой. Боги, появившиеся несколько позже, сразились со злым великаном и, победив, использовали его плоть для строительства Вселенной. Тело Имира стало землёй, череп – небесным сводом, мозг – облаками и так далее.

А на другом конце света, в Индии, рассказывали о «тысячеглавом, тысяченогом» первосуществе Пуруше (его имя значит «человек» и, что характерно, родственно глаголу «наполнять»). Это существо было не только «мировым телом», оно заключало в себе и «мировую душу». Согласно легенде, когда Пуруша был принесён в жертву и расчленён, из различных частей его тела возникла вещественная Вселенная (из глаз – Солнце, из дыхания – ветер и тому подобное), а также и люди – представители традиционных каст индийского общества: из уст – священнослужители-брахманы, из рук – воины-кшатрии, и так далее.

Были ли сходные верования у древних славян? Учёные с достаточным основанием полагают, что были. Сохранилась апокрифическая (то есть на библейскую тему, но официальной Церковью не признанная) «Голубиная книга», где, хоть и в христианизированной форме, описывается очень похожее «начало вещей».

Изображение первочеловека Пуруши. Трипольская культура 

С другой стороны, дом – малая Вселенная – определённо отождествлялся нашими предками с человеческим телом. Лоб, лицо, усы, чело, ноги, зад – учёные пишут, что это далеко не полный перечень терминов, употреблявшихся для описания человека и одновременно – деталей жилища. А если молодой хозяйке подходило время рожать, в доме настежь раскрывали двери (и окна, когда они появились), отпирали все замки и засовы ради облегчения трудов роженицы. Дом, таким образом, уподоблялся человеческому телу, в данном случае – женскому.

Две вышивки со стилизованным изображением женщины. XVIII–XIX века 

А вот какая композиция бытовала в русской народной вышивке, сохранившей, как известно, древнейшие языческие мотивы. Центральное место в ней занимает фигура женщины, держащей в поднятых руках два деревца или двух птиц. Нередко фигура женщины переходит в силуэт дерева – Мирового Древа славян, символа Вселенной. Столь же часто очертания женщины-дерева перерастают в контур жилища…

Многие учёные делают отсюда вывод: славяне, как и другие народы, «разворачивали» строящееся здание из тела существа, принесённого в жертву Богам. По мнению древних, без такого «образца» брёвна ни за что не могли сложиться в упорядоченную конструкцию. «Строительная жертва» как бы передавала избе свою форму, помогала создать из первобытного хаоса нечто разумно организованное…

Несколько позже мы увидим, что «передавалось» не только тело-форма, но и живая душа.

Если вспомнить Имира и Пурушу, становится ясно, что «в идеале» строительной жертвой должен быть человек. И в самом деле, буквально по всему миру бытуют леденящие душу легенды на этот счёт. Причём, как указывают специалисты, «степень культурного развития» того или иного народа вовсе не играет решающей роли. Так, в Западной Европе с каждым рыцарским замком, крупным собором, мостом или крепостными воротами, как правило, связана легенда о заживо замурованном ребёнке. И точно то же рассказывали в Африке, например, как чёрные короли Гвинеи или Сенегала строили себе неприступные крепости. Схожие легенды связаны и с некоторыми старинными крепостями Грузии: Сурамской, Уплисцихе и другими.

Из-за такого обычая ряд исследователей пытался даже слову «детинец» (русское и болгарское наименование крепости, кремля) давать соответствующее истолкование. Но оно было признано неправильным (см. главу «Кремль»). Кроме того, в славянских легендах жертвами оказывались не дети, а чаще всего молодые женщины, забредшие к месту строительства как раз тогда, когда там собирались принести в жертву «первого встречного». В народных преданиях «первой встречной» нередко становится горячо любимая жена одного из строителей. Такие сказания известны, в частности, у сербов и болгар. Похожее сказание связано и со строительством в Нижнем Новгороде каменного кремля…

Иные современные авторы, познакомясь по книгам с подобным обычаем и, естественно, ужаснувшись, на этом основании торопятся объявить язычество «религией мрака», «бесовским культом» и так далее. Заметим, однако: христианская религия отнюдь не боролась с «жутким» обыкновением, лишь требовала заменять человека животным. Вот что, например, гласил древнехристианский номоканон (сборник церковных правил и императорских постановлений, касавшихся Церкви), составленный в Византии: «Кто положит человека в фундамент, тому наказание – двенадцать лет церковного покаяния и триста поклонов. Клади в фундамент кабана или быка или козла…» А в ХIХ веке стойкий обычай человеческих «строительных жертв» у давным-давно крещённых европейских народов пытались даже и объяснить на основании христианского учения: «Предвечный Отец (то есть Бог) положил Своего собственного Сына краеугольным камнем всего создания, чтобы спасти мир от истления, и через смерть невинного остановить яростный натиск адских сил…» Ещё в 1898 году всерьёз говорили об… «освящении» человеческой кровью новостройки. Вот и получается, что не только «степень культурного развития», но и конкретная разновидность религии решительно ни при чём.

«Коньки» на крыше русской избы отнюдь не случайны… X век 

Что же выходит – неужели под полом каждой древнеславянской избы покоился принесённый в жертву человек? Нет, конечно. К человеческой жертве прибегали лишь в редких, поистине исключительных случаях – например, при закладке крепости для защиты от врагов, когда речь шла о жизни или гибели всего племени. При обычном строительстве довольствовались животным, чаще всего конём или быком. Археологами раскопана и подробно исследована не одна тысяча славянских жилищ: в основании некоторых из них найдены черепа именно этих животных. Особенно часто находят конские черепа. Так что «коньки» на крышах русских изб отнюдь не случайны и первоначально ставились вовсе не «для красоты». В старину к задней части конька прикрепляли ещё и хвост из мочала, после чего изба уже совершенно уподоблялась коню. Собственно дом представлялся «телом», четыре угла – четырьмя «ногами». Учёные пишут, что вместо деревянного «конька» некогда укрепляли настоящий лошадиный череп – отсюда же, кстати, и обычай укреплять на «фронтоне» дома оленьи рога (как нередко делали древние скандинавы). Закопанные же черепа находят и под избами Х века, и под выстроенными через пять столетий после крещения – в ХIV—ХV веках. За полтысячелетия их разве что стали класть в менее глубокую ямку. Как правило, эта ямка располагалась под святым (красным) углом – как раз под иконами! – либо под порогом, чтобы зло не сумело проникнуть в дом.

Ритуал «строительной жертвы» достаточно подробно воссоздан учёными на основе археологических данных. И оказалось, что в действительности он имел весьма мало общего с жуткими легендами, запавшими в память народа. Не говоря уже о человеке – даже конь погибал далеко не всегда. Кони ценились дорого; жертвенного коня, собираясь закладывать новую деревню, покупало в складчину несколько семей. При обычном же строительстве нового дома вполне могли использовать и череп давно умершего коня. Таких черепов в любой деревне немало висело по заборам. Люди полагали, что в них сохранялась священная жизненная сила павших животных. Считалось, что черепа на заборе отгоняли от деревни «скотьи хворобы», да и вообще всякое зло.

(Такое отношение к черепам близко древнему «культу голов»: например, древние кельты приносили в свои храмы черепа павших врагов. И вовсе не из «кровожадности», как может показаться современному человеку. Отнюдь! Кельты преследовали вполне практическую цель – подчинить своим Богам жизненную силу умерших. И как не вспомнить наши волшебные сказки, где избушка Бабы Яги окружена тыном, на каждом колу которого торчит по человеческой голове! Между прочим, некоторые учёные полагают, что таинственные «избушки на курьих ножках» в самом деле могли попадаться нашим предкам в лесных чащобах: их соседи, финно-угры, хоронили своих умерших в маленьких домиках, устроенных «по образу и подобию» реального жилья и помещённых на высокие пни…)

Схема устройства кровли (по М. В. Красовскому): 1 – желоб, 2 – охлупень, 3 – стамик, 4 – слега, 5 – огниво 6 – князевая слега («кнес»), 7 – повальная слега, 8 – самец, 9 – повал, 10 – причелина, 11 – курица, 12 – пропуск, 13 – бык, 14 – гнет

Вместе с черепом в основание будущего дома укладывали ковшик мёда, а также воск: мёд (медовый напиток) и воск издревле считались любимой пищей Богов. Кроме того, клали шерсть, зерно, куски хлеба. Смысл этих приношений известен: они должны были обеспечить новому дому богатую и сытную жизнь, умножение рода. В христианские времена с той же целью стали добавлять ладан и деньги.

«Петушок», украшавший крыши русских изб. XV век 

О мифологической функции коня говорилось уже неоднократно. Другим излюбленным жертвенным животным при закладке дома был петух (курица). Достаточно вспомнить «петушков» как украшение крыш, а также повсеместно распространённое убеждение, что нечисть должна исчезнуть при крике петуха. Петухам приписывалась способность «видеть» болезнь, которая во время эпидемий, согласно поверьям, ходила из дома в дом в женском обличье…

Клали в основание избы и череп быка (самого быка, как и коня, готовили и поедали на священном жертвенном пиру при закладке новой деревни). Учёные пишут, что русская загадка: «Стоит бычище, проклёваны бочища» – отнюдь не случайна.

И всё-таки древняя вера, что дом строится «на чью-нибудь голову», бытовала неискоренимо. По этой причине старались оставить хоть что-нибудь, хоть краешек крыши, незавершённым, обманывая судьбу. Ещё в ХIХ веке при закладке избы старший плотник три утра подряд выходил на место строительства «слушать». Долетит человеческий голос, – значит, умирать предстояло хозяину нового дома. Послышится мычание скота или крик петуха, – значит, речь шла об их головах. А поскольку смысл многих древних поверий в ХIХ веке был уже утрачен, повсеместно в России считалось, что заклятие – кому умирать – иной раз накладывали сами строители. Вот и просили крестьяне мастеров-артельщиков: «Закляните, родимые, мышей и тараканов – чёрных да рыжих!»

Дом выходит из-под земли

Какой же дом строил для себя и своей семьи наш прапрапрадед, живший тысячу лет назад?

Это, в первую очередь, зависело от того, где он жил, к какому племени принадлежал. Ведь даже теперь, побывав в деревнях на севере и на юге Европейской России, нельзя не заметить разницы в типе жилищ: на севере это – деревянная рубленая изба, на юге – хата-мазанка.

Ни одно порождение народной культуры не было в одночасье придумано в том виде, в каком застала его этнографическая наука: народная мысль трудилась в продолжение веков, создавая гармонию и красоту. Конечно, касается это и жилища. Историки пишут, что разница между двумя основными видами традиционного славянского дома прослеживается при раскопках поселений, в которых жили люди ещё до нашей эры.

Традиции во многом определялись климатическими условиями и наличием подходящего строительного материала. На севере во все времена преобладала влажная почва и было много строевого леса, на юге же, в лесостепной зоне, почва была суше, зато леса хватало не всегда, так что приходилось обращаться к иным строительным материалам. Поэтому на юге до весьма позднего времени (до ХIV—ХV веков) массовым народным жилищем была полуземлянка на 0,5–1 м врытая в грунт. А на дождливом севере, напротив, очень рано появился наземный дом с полом, зачастую даже несколько приподнятым над землёй.

1. Деревянная рублена изба северных районов России. 2. Хата-мазанка. Кубань

Полуземляночное жилище древних славян, например, живших в VI–VII веках на Днепре, обычно имело почти квадратную форму со сторонами не более 3–4 м. Земляной котлован для него бывал различным по глубине; крыша дома подчас опиралась непосредственно на грунт. Существовало два способа возведения стен. Иногда в яме делали сруб, который затем засыпали снаружи землёй и плотно утаптывали. В других случаях стены складывали из горизонтально расположенных жердей или плах (колотых брёвен). Такие стены без дополнительной опоры легко могли обрушиться внутрь и уж никак не выдержали бы тяжёлую крышу. Поэтому по углам и посередине каждой стены ставили достаточно толстые и крепкие столбы: стёсанные концы жердей или плах вставляли в пазы, сделанные в этих столбах. В зависимости от способа устройства стен учёные делят полуземляночные жилища на «срубные» и «столбовые». Древнейшие славянские полуземлянки – почти исключительно срубные. После VII века наметилось разделение: западнее Днепра по-прежнему преобладал срубной тип, восточнее распространился столбовой. Археологами прослежены и иные отличия в конструкции полуземляночных жилищ, принадлежавших разным племенам. Например, в VIII—Х веках в племени северян предпочитали глинобитные стены (судя по некоторым позднейшим находкам, их умели и любили разрисовывать), а в племени вятичей – деревянные.


Полуземляночное жилище, крыша которого упирается непосредственно на грунт. VI–VII века 

Вход в полуземлянку располагался, как правило, с южной стороны. Дело в том, что деревянное сооружение засыпали землёй целиком, в том числе и верхнюю его часть, выступавшую из земли, вместе с крышей. И это вовсе не признак «отсталости» наших предков. Сходные дома строили в те времена и другие народы, например жители Исландии. Как отмечают исследователи, главной заботой древнего человека, жившего в достаточно суровом климате, было обеспечить тепло. Поэтому в толстых деревянно-земляных стенах даже не пытались проделывать окна. Зато дверь, раскрытая на южную, солнечную сторону, в летнее время служила дополнительным источником света и тепла. О других причинах такой ориентировки жилища говорится в главе «Красный угол».

Два типа конструкций древнеславянских жилищ (X–XIII века): 1 – каркасно-столбовой, 2 – срубной 

Снаружи, с окружающего более высокого грунта, к двери вёл углублённый коридорчик. В него вделывали деревянную лесенку, а если почва была достаточно плотной – вырезали ступеньки прямо в земле.

Полы были земляные, утоптанные, иногда промазанные глиной, особенно в тех случаях, когда дом возводили на месте более ранней постройки.

1. Полуземляночное жилище с печью-каменкой. VIII–X века.  2. Полуземляночное жилище с глиняной печью. X–XI века.  3. Наземное жилище с комбинированной печью (камень и глина). X–XI века 

Вообще, наши предки старались извлечь все выгоды из того, что дом строился в яме. Так, внутри некоторых «столбовых» домов вдоль стен при раскопках были обнаружены вырезанные в грунте приступки высотой 20–40 см и шириной 30–70 см. Учёные полагают, что это были основания лавок, а может быть, и своеобразные верстаки.

Как и множество иных предметов, ставших достоянием человечества в немыслимой древности, дома-полуземлянки дожили в некоторых местах до наших времён.

Дома, совершенно аналогичные жилищам днепровских древнеславянских племён, в ХIХ веке были широко распространены в придунайской Болгарии, а в иных селениях этнографы видели их даже в середине ХХ века. Иногда они имели довольно значительные размеры. В таком доме обитало по пятнадцать– двадцать человек – целая родственная община-«задруга». Большой дом делился на несколько отсеков, отапливаемых и неотапливаемых. Двускатные кровли подпирали изнутри прочными брёвнами с развилинами наверху. Эти «рогатые» брёвна назывались «сохами» (вспомним прозвище рогатого лося – «сохатый»).

Дома-полуземлянки с двускатными кровлями, подпертые изнутри «рогатыми» бревнами – «сохами»

Учёные пишут, что древнеславянская полуземлянка «выбиралась» из-под земли на свет Божий в течение многих веков, постепенно превращаясь в наземную хату славянского юга. «Переходные» жилища – хаты, углублённые в землю, – нередко встречались в ХIХ веке в степной полосе России, а также в Средней Азии – у русских переселенцев.

На севере, с его сырым климатом и изобилием первоклассного леса, полуподземное жилище превратилось в наземное (избу) гораздо быстрее. Несмотря на то что традиции жилищного строительства у северных славянских племён (кривичей и ильменских словен) не удаётся проследить столь же далеко в глубь времён, как у их южных соседей, учёные с полным основанием полагают, что бревенчатые избы возводили здесь ещё во II тысячелетии до нашей эры, то есть задолго до того, как эти места вошли в сферу влияния ранних славян. А в конце I тысячелетия нашей эры здесь уже выработался устойчивый тип срубного бревенчатого жилища, между тем как на юге долго господствовали полуземлянки. Что ж, каждое жилище наилучшим образом подходило для своей территории.

Вот как, например, выглядела «средняя» жилая изба IХ—ХI веков из города Ладоги (ныне Старая Ладога на реке Волхов). Обычно это была квадратная в плане (то есть если смотреть сверху) постройка со стороной 4–5 м. Иногда сруб возводили непосредственно на месте будущего дома, иногда же его сперва собирали на стороне – в лесу, а затем, разобрав, перевозили на место строительства и складывали уже «начисто». Учёным рассказали об этом зарубки-«номера», по порядку нанесённые на брёвна, начиная с нижнего. Строители заботились о том, чтобы не перепутать их при перевозке: бревенчатый дом требовал тщательной подгонки венцов.

Чтобы брёвна плотней прилегали друг к другу, в одном из них делали продольное углубление, куда и входил выпуклый бок другого. Современные строители предпочитают делать углубление в верхнем бревне, чтобы меньше впитывалась сырость и дом не подгнивал. Древние мастера делали углубление в нижнем бревне, но зато следили, чтобы брёвна оказывались кверху той стороной, которая у живого дерева смотрела на север. С этой стороны годовые слои плотнее и мельче. А пазы между брёвнами конопатили болотным мхом, имеющим, между прочим, свойство убивать бактерии, и нередко промазывали глиной. А вот обычай обшивать сруб тёсом для России исторически сравнительно нов. Впервые он запечатлён на миниатюрах рукописи ХVI века.

Жилая изба из города Ладоги. VIII–IX века 

Главным инструментом российского плотника до недавних времён оставался топор: пила в деревянном строительстве появляется значительно позднее. Иногда из этого делают вывод, что она вообще достаточно поздно стала известна славянам. Отнюдь: при раскопках в Старой Рязани и Ладоге найдены обломки пил, сделанных ещё в IХ веке. Это были одноручные пилы типа наших ножовок, а также двуручные лучковые. И оказалось, что наши предки-строители не пользовались ими сознательно! (В позднейшие времена – даже несмотря на штрафы, которым подвергали плотницкие артели.) Дело в том, что топор, рассекая бревно, уплотняет и сплющивает сосудистую ткань древесины. Срез, сделанный топором, блестящий и гладкий, в него с трудом проникает вода. А вот пила разлохмачивает древесные волокна и делает их лёгкой добычей гнили. Потому-то славянские плотники так упорно предпочитали топор, применяя его даже для выделки досок: не случайно они назывались «тёсом».

Узлы и элементы соединений деревянных конструкций

В крестьянском хозяйстве ХIХ века, зафиксированном этнографами, при рубке углов избы пользовались лишь простыми способами соединения брёвен. Более сложные – «в крюк», «в лапу», «в замок» – только проникали в обиход, и некоторые из них на Украине, например, называли «немецкими». Тогдашние немецкие авторы (настаивавшие на превосходстве немцев над славянами буквально во всём) поспешили сделать вывод: строительные традиции, мол, с древнейших времён заимствовались нашими предками у «более просвещённых» германских племён. Русский народ и в самом деле никогда не пренебрегал прогрессивными новшествами, но минуло время, и археологические раскопки установили: в старинном русском деревянном зодчестве использовалось до пятидесяти (!) способов врубки! В том числе и те, что в ХIХ веке именовались «немецкими»…

Пол в избе порою делался земляным, но чаще – деревянным, приподнятым над землёй на балках-лагах, врубленных в нижний венец. В этом случае в полу устраивали лаз в неглубокий погреб-подполье.

К избе нередко пристраивали своего рода прихожую – сени около 2 м шириной. Иногда, впрочем, сени значительно расширяли и устраивали в них хлев для скота. По мнению учёных, отсюда уже недалеко и до знаменитых крытых дворов Русского Севера. Использовали сени и по-другому. В обширных, опрятных сенях держали имущество, мастерили что-нибудь в непогоду, а летом могли, например, уложить там спать гостей. Такое жилище археологи называют «двухкамерным», имея в виду, что в нём два помещения.

Схема устройства волокового окна (по М. В. Красовскому) 

Согласно письменным источникам, начиная с Х века распространились неотапливаемые пристройки к избам – клети. Сообщались они опять-таки через сени. Клеть служила летней спальней, круглогодичной кладовой, а зимой – своеобразным «холодильником».

Если полуземлянки, по крышу заваленные грунтом, были, как правило, лишены окон, то в ладожских избах окна уже имеются. Правда, они ещё весьма далеки от современных, с переплётами, форточками и ясными стёклами. Оконное стекло появилось на Руси в Х—ХI веках, но даже и позже было очень дорого и использовалось большей частью в княжеских дворцах и церквах. В простых избах устраивали так называемые волоковые (от «волочить» в смысле раздвигать-задвигать) окошечки. Два смежных бревна прорубались до середины, а в отверстие вставлялась прямоугольная рама с деревянной задвижкой, ходившей горизонтально. В такое окошечко можно было выглянуть – но и только. Их так и называли – «просветцами»…

Немалые споры среди учёных вызвал дополнительный венец брёвен, опоясывавший ладожские избы на некотором расстоянии от основного. Не забудем, что от древних домов до наших времён сохранилось хорошо если один-два нижних венца да беспорядочные обломки рухнувшей крыши и половиц: разбирайся, археолог, где что. Поэтому о конструктивном назначении найденных деталей делаются порой самые разные предположения. Какой цели служил этот дополнительный внешний венец – единой точки зрения не выработано до сих пор. Одни исследователи считают, что он окаймлял завалинку, не давая ей расползаться (очень часто в книгах пишут о том, как кто-то сидел «на завалинке»; многие читатели теперь полагают, что это нечто вроде скамеечки, на самом же деле завалинка, как и явствует из самого слова, – невысокая утепляющая насыпь вдоль внешних стен избы). Другие учёные думают, что древние избы опоясывали не завалинки, – стена была как бы двухслойной, жилой сруб окружала своего рода галерейка, служившая одновременно и теплоизолятором и хозяйственной кладовой. Судя по археологическим данным, в самом заднем, тупиковом конце галерейки нередко размещался туалет. Понятно стремление наших предков, живших в суровом климате с морозными зимами, использовать для обогрева уборной избяное тепло и в то же время не допустить скверный запах в жилище. Туалет на Руси именовался «задок». Это слово впервые встречается в документах начала ХVI века.

Как и полуземлянки южных славян, древние избы северных славянских племён оставались в употреблении много столетий. Уже в ту давнюю пору народный талант выработал тип жилища, очень удачно отвечавшего местным условиям, да и жизнь практически до последнего времени не давала повода людям отойти от привычных, удобных и освящённых традицией образцов.

Иногда, сохраняя весьма архаические черты, предмет меняет своё назначение. Так, учёные пришли к выводу, что многие черты древнерусской жилой избы унаследовала… деревянная баня, каких и сейчас ещё немало в старых северных деревнях. Прямое родство с избами наших далёких предков обнаруживают и временные жилища – лесные избушки («зимовки», «зимницы»), сооружавшиеся на Русском Севере охотниками, лесорубами, рыбаками и другими людьми, занятыми в лесу. Примечательно, что чем старше такая «зимовьюшка», тем более заглублена она в землю: самые старые – на две трети высоты. Зимовки 30-х годов ХХ века уходят в землю на несколько венцов. Действительно, здесь как будто задержались те отдалённейшие времена, когда славянское жилище только ещё «выбиралось» из-под земли на свет…

Изба, будка, хоромы…

Рассказывая о тех или иных предметах материальной культуры древних славян, мы невольно обращаем внимание, как часто попадаются в разных языках слова, близкие не только по смыслу, но и по звучанию; не случайны споры учёных-лингвистов, этимологов, которые стараются выяснить, кто у кого заимствовал эти слова, когда и какими путями они путешествовали по свету.

Те, кому приходилось бывать на Украине, наверняка обращали внимание на слово «будинок», по-украински означающее «дом». Через общие славянские корни оно родственно русскому «будка» – небольшая, лёгкая, отдельная постройка специального назначения (будка часового, сторожа). Словари русского языка фиксируют в документах ХVI века слово «будовать», имевшее смысл «строить» (особенно из камня), «будование» – постройка зданий. Ещё раньше, в ХII веке, встречается слово «буда» – «погребальное сооружение, склеп». Эти слова, в тех же значениях, упоминаются и в Словаре В. И. Даля (ХIХ век); «буда» в смысле «склеп» снабжена пометкой «стар.»: несколькими веками ранее «буда» стала всё отчётливее приобретать другое значение – «лёгкая постройка, шалаш». Соответственно, некоторые учёные и выводят его из германского «буоде» – «палатка», «шалаш», но другие оспаривают это мнение. Кстати, архаическая полуземлянка дунайских болгар носила название «бурдей»…

Княжеский дом из камня (здание). Чернигов. XI век. Реконструкция 

Привычное же нам «здание» (прямо родственное словам «созидать», «зодчий», «зиждиться» и им подобным) – бесспорно, славянское. Слова с этим корнем существуют во многих славянских языках – болгарском, сербскохорватском, словенском, чешском, польском. Есть у него близкие родственники в литовском, латышском, древнепрусском и несколько более дальние – в других языках индоевропейской семьи, вплоть до древнеперсидского и древнеиндийского, – и все со значениями, имеющими отношение к каменному строительству, кирпичу, керамике, глине. Учёные пишут, что «зданиями» на Руси называли исключительно каменные или кирпичные постройки (кирпич у нас начали применять не позже Х века), а «зодчими» именовали их строителей. По мнению исследователей, эти красивые, торжественные древние слова обязаны своим происхождением… скромной глине. К сожалению, теперь мало кто, кроме специалистов, помнит древнерусское слово «зод» («зъдъ», «зьдъ») – «глина», «керамика».

А вот с «избой» – опять сложности и разногласия. Слово «изба» (а также его синонимы «ызба», «истьба», «изъба», «истобка», «истопка») употребляется в русских летописях, начиная с самых древнейших времен. Очевидна связь этого термина с глаголами «топить», «истопить». В самом деле, он всегда обозначает отапливаемое строение (в отличие, например, от клети). Кроме того, у всех трёх восточнославянских народов – белорусов, украинцев, русских – сохранялся термин «истопка» и обозначал опять-таки отапливаемое строение, будь то кладовая для зимнего хранения овощей (Белоруссия, Псковщина, Северная Украина) или жилая изба крохотных размеров (Новогородская, Вологодская области), но непременно с печью. Что же от чего произошло – «изба» от «истопить» или наоборот?

Интерьер новгородской избы. Реконструкция 

Отечественные учёные считают установленным фактом, что первым родилось «истопить», что «изба», таким образом, исконно славянское слово. Они аргументируют своё мнение тем, что термин «изба» встречается во всех славянских языках. А вот другие авторы, в том числе многие зарубежные, утверждают, что вначале была «изба». Вернее, не вполне «изба», а немецкое «штубе» – «отапливаемая комната», в свою очередь происшедшая от латинского «эстофа» – «печь». «Истопить», по их предположению, возникло позднее и явилось как бы толкованием чужеземного слова. Часть авторов вообще пишет, что славяне начали строить обогреваемые жилища, научившись этому у германцев…

В различных главах этой книги упоминаются теории, согласно которым германские племена во все века выступали «учителями» сопредельных народов. Вот как, например, сторонники подобных воззрений в минувшие (по счастью) времена сортировали археологические находки тех мест, где германцы и славяне жили в древности бок о бок. Всё, что было сделано красиво и аккуратно, автоматически приписывалось германцам; всё, что было похуже да попроще, – славянам. Может быть, здесь нелишне вспомнить одно обыкновение, которого придерживались в IХ веке именно германцы-скандинавы: восхваляя вождя викингов, певец ни в коем случае не смел приписать ему чужой подвиг или достоинство – это было бы расценено как насмешка, и такого певца, скорее всего, прогнали бы взашей.

По мнению этимологов, из древнегерманского языка в наш перекочевало совсем другое слово – «хижина» (древнерусское «хижина», «хижа», «хыжа», «хыза», «хиза»): оно происходит от германского «хус» – дом.

Хоромы и хозяйственный комплекс в Новгороде. XV век. Реконструкция 

А что означает торжественное слово «храм»? Согласно Словарю С. И. Ожегова, это «здание для богослужения» (не обязательно христианского); а также, в переносном смысле, «место служения науке, искусству, высоким помыслам». Слово «хоромы», согласно тому же Словарю, «в старину на Руси: большой жилой дом богатого владельца», и в скобках дано очень важное для нас примечание: «первоначально – вообще жилой дом». Легко убедиться, что «хоромы» и «храм» – близкородственные слова. А в старину существовали в русском языке позабытые ныне слова «хоромъ», «хоромина» и «храмина» (с уменьшительным «храминка»), означавшие «дом», «комната», «вместилище» и чуть ли не в последнюю очередь – помещение для богослужебных целей. Да и само слово «храм», имеющее для нас сегодня в основном один смысл, в древности охватывало довольно много значений, главным из которых было опять-таки «дом», «комната». Если в древней летописи сказано о человеке, что он «вошёл в храм», подразумевалась совсем не обязательно церковь. Это мог быть просто жилой дом либо то или иное помещение в доме, а также сокровищница, торговая лавка, шатёр и даже… харчевня: «корчемный храм»…

Новоселье

И вот полуземлянка или изба наконец выстроена. Сотворена маленькая домашняя Вселенная, и прежде чем поселяться и буднично жить, эту Вселенную, как и всякую другую, надо было освоить. Учёные пишут, что простой, на современный взгляд, въезд в новый дом ещё совсем недавно превращался в целое ритуальное действо, имевшее очень глубокие корни.

1. Жилище древнего Киева. Город Владимира. XII–XIII века. Реконструкция П. П. Толочко и В. А. Харламова.  2. Жилище древнего Киева. Город Изяслава – Святополка. XII–XIII века.  3. Изображения ворот в Новгородской иконописи. XVI век 

Древний человек никогда не был до конца уверен в том, что действительно не нарушил ни одного мистического запрета при выборе места, сроков и материала строительства; в том, что во время самой работы должным образом выполнил все необходимые правила; в том, наконец, что не прошмыгнул мимо злой человек и не сглазил строение, сопроводив нехорошим помыслом притворно-ласковые слова. Короче, следовало обязательно испытать, «доброй» ли получилась изба, можно ли в ней вообще жить? Или всё-таки завелось какое-то зло и, того гляди, потребует жертвы, убьёт первого вошедшего в дом?

Наши предки хорошо знали, как это проверить.

В главе «Жуткие легенды и научные факты» уже говорилось, что самой драгоценной жертвой, и не только у славян, был человек. За ним по степени значимости шёл конь, затем – бык (корова), и так далее до петуха или кошки. (Заметим, что кошки и петухи, стоящие здесь в конце списка, отнюдь не были «самыми ненужными». Наоборот, им приписывалась способность видеть и прогонять злобную нечисть.)

Испытывая безопасность жилья, указанный ряд проходили «наоборот» – человек оказывался последним. На первую ночь в новом доме закрывали кота с кошкой. На вторую – петуха с курицей. На третью – поросёнка. На четвёртую – овцу. На пятую – корову. На шестую – лошадь. И только на седьмую ночь в дом решался войти и заночевать человек – и то лишь в том случае, если все животные наутро оставались живы, веселы и здоровы. Иначе – «хоть перекладывай избу», не то «жизни не будет». По наблюдениям этнографов, такого обычая строго придерживались ещё в начале ХХ века в Белоруссии. И даже в городском обиходе сохранилось поверье: въезжая в новую квартиру, следует пустить вперёд себя кошку. Однако мало кто может теперь сказать почему.

В главе «Хлеб» вкратце рассказано о могучих священных силах, заключённых, по мнению язычников, в хлебе и хлебном тесте: не зря, возвращаясь с похорон, первым долгом заглядывали в квашню, изгоняя тем самым из дома Смерть. Так вот, входя в первый раз в дом, хозяин непременно брал с собой хлеб или тесто в квашне. Они должны были выгнать из дома остатки зла (если оно там всё-таки затаилось) и, конечно, обеспечить новосёлам богатую и сытую жизнь.

И тем не менее, несмотря на все предосторожности, первому вошедшему в дом грозила, как считалось, немалая опасность. Поэтому, если в семье были «уставшие от жизни» глубокие старики, они старались войти в избу вперёд молодых. В других случаях на пороге дома рубили голову курице и не употребляли потом эту курицу в пищу.

Усадьба древнего Киева. Подол. X век. Реконструкция П. П. Толочко и В. А. Харламова 

Интересен обряд, связанный со входом в дом остальных членов семейства. Сквозь раскрытую дверь внутрь бросали клубок ниток; держась за нитку, через порог переступал сам глава семьи, а потом за эту нитку «втаскивал» прочих новосёлов по старшинству. Иногда вместо ниток использовали пояс или «оборы» – длинные обувные завязки. Этот обряд заставляет вспомнить наши сказки, где герой нередко забирается «на небо» по верёвке или по разросшейся плети гороха. Смысл здесь и там одинаков: люди собираются осваивать новый, неизведанный, «иной» мир. А как известно, попасть в «мир иной» – небесный или подземный – можно лишь по Мировому Древу. Оно-то, как предполагают учёные, и замещается в мифологических представлениях верёвкой или нитью.

О том, как переносили из старой избы в новую её живую душу – Домового, рассказано в главе «Домовой». В новом доме «дедушку-суседушку» уже ждало под полом угощение: хлебец с солью, горшочек каши, чашка воды или медового напитка.

Жилище в Новгороде. Реконструкция крыльца 

Старались захватить с собой из старого дома в новый и Долю (о ней говорится в главе «Локти свои утверждает на веретено…»). Считалось, Доля есть не только у человека, но и у избы. Перенос Доли выражался в том, что с прежнего места на новое переправляли некоторые «символы обжитости»: домашние изваяния Богов (в христианскую эпоху – иконы), огонь очага, домовый сор и даже… лукошко навоза из хлева.

Разные балясины. XIII–XV века 

Сор, конечно, переносили не весь, лишь горстку, которую и бросали в святом (красном) углу, а прочий тщательно выметали из покидаемого дома, чтобы «не оставить в нём Долю». Следует упомянуть здесь и обряд «доваривания каши», символизирующий преемственность нового очага по отношению к прежнему: хозяйка в последний раз топила старую печь, ставила горшок каши и варила её до полуготовности, потом снимала и в чистом полотенце несла в новый дом – доваривать окончательно уже там.

Считалось, что переносить «символы обжитости» должны предпочтительно люди, имеющие детей (если хозяева были бездетны, это делали их друзья, уже ставшие родителями), беременные женщины (в отличие от «праздных»), вообще люди молодые, а не старики. Почему выбор был таким, наверное, особых объяснений не требуется. Всё должно было способствовать богатству, прибытку, многочадию в доме.

К тому времени, когда этнографическая наука зафиксировала обычаи славян, связанные с их переездом, древние верования успели уже изрядно расплыться, хотя некоторые закономерности ещё прослеживались. Действительно, в иных местах переезжали «ровно в полдень, по солнцу», в других – «как можно раньше перед восходом солнца», но никто не подгадывал столь важного ритуала ко второй половине дня и тем более к вечеру. Даже в тех местах, где предпочитали переезжать ночью (бывало и такое), следили, чтобы созвездие Волосыни (Плеяды) стояло высоко, а не заходило. Название этого созвездия связано с именем славянского Бога Волоса, одного из властителей потустороннего мира, ночной тьмы (см. о нём главу «Змей Волос»). Уж если решались на него положиться, старались выбрать момент, когда его могущество было велико!

Всюду стремились, чтобы переезд не пришёлся на «тяжёлый» день недели (см. о них в главе «Без Троицы дом не строится»): иначе, мол, какое-нибудь несчастье скоро заставит снова переезжать. И очень интересно отметить, как проявилось в христианскую эпоху древнейшее правило – во всём следовать примеру Богов. В некоторых местах въезд в новый дом старались приурочить к церковному празднику Введения во храм Пресвятой Богородицы!

Первое возжигание огня в новой печи – целая отдельная тема. О мифологических функциях огня и печи в нашей книге говорится достаточно: после святого угла это было второе по ритуальной значимости место в доме. Здесь стоит добавить, что «возгнетание» огня было ещё и своего рода юридическим актом, закреплявшим право собственности. Такого мнения придерживались не только славяне. Древние норвежцы, обживавшие в конце IХ века недавно открытую ими Исландию, брали себе столько земли, сколько мужчина мог обойти за день, неся огонь. А в Швеции поныне рассказывают легенду, связанную с островом Готланд: на этом острове нельзя было поселиться, так как он периодически погружался под воду. Но после того, как быстроногий мифологический герой обежал кругом острова с факелом, «безобразие» прекратилось, и остров до сих пор смирно стоит. Интересно, что, по другому варианту сказания, герой просто принёс на остров огонь. А на противоположном конце Евразии, в Сибири, в ХIХ веке русские переселенцы на первых порах не ладили с местными племенами: те не давали выстроить избы, упорно разрушая по ночам всё, что русские успевали возвести за день. И лишь когда кто-то догадался в самом начале строительства сложить и растопить печь, – за новосёлами признали право жить в облюбованном месте. Загорелся очаг, – значит, обжито!

Вот и огонь, загоравшийся в древнеславянской печи, «закреплял» только что созданную домашнюю Вселенную за её хозяевами-людьми.

Непременным элементом новоселья поныне остаётся застолье, на которое созывают гостей. Сейчас для нас такое застолье – просто праздничная пирушка, завершение трудов и награда за них. А вот в древности она поистине «освящала» вновь осваиваемое пространство, ещё крепче утверждая в нём хозяев. Мифологические воззрения здесь снова причудливо переплетаются с психологическими закономерностями. Многие замечали это на собственном опыте: устроившись в купе поезда или в гостинице чужого города, поначалу чувствуешь себя неуютно. Но стоит поесть – и сразу вроде обжился, всё начинает входить в привычную колею. Вот так и первая трапеза за новым столом. Стол, кстати, тоже занимал важное место в мифологическом осмыслении внутреннего пространства избы. В главе «Хлеб» уже говорилось, что стол называли Божьей ладонью: категорически запрещалось бить по нему кулаком. Не давали и влезать на стол домашним животным и «глупым» младенцам, которые его, чего доброго, ещё осквернят.

И если теперь с новосёлами пируют друзья, сослуживцы, те, кто помогал с переездом, то раньше это была в основном родня. Приходили к столу не с пустыми руками: все несли хлеб-соль – чтобы он никогда не переводился на новом столе, чтобы не оскудевала Божья ладонь.

А кроме того, особое значение придавалось самому первому гостю. Первым человеком, заглянувшим в новую избу, обязательно должен был стать кто-то домовитый, хозяйственный, порядочный, добрый и щедрый – ни в коем случае не «лиходей» и не горе-хозяин, у которого всё валится из рук. Но уж об этом заботились соседи и друзья новосёлов.

Мастерская и хоромы Олисея Гречина. Новгород. Конец XII века. Реконструкция 

Любопытно, однако, что окончательно освоенной, «освящённой», полностью «прирученной» и обжитой изба считалась лишь после того, как в ней совершалось одно из ключевых событий жизненного цикла: рождение, смерть или свадьба. Именно к этим моментам языческого освящения в позднейшую эпоху приурочивали и христианское освящение, происходившее, таким образом, иногда через несколько лет после постройки избы.

Только с этого времени новый дом становился воистину Домом, в котором, согласно пословице, «и стены помогают».

Скамья и лавка

Нетрудно убедиться в том, что обычаи и обряды, связанные с подготовкой строительства, возведением дома и, наконец, вселением и переездом, сохранились значительно лучше «материальной части» – самих жилищ наших предков. Действительно, учёные указывают, что древние поверья очень медленно менялись с течением веков и жили почти в прежнем виде до тех пор, пока было кому беречь их и передавать внукам, пока люди ощущали себя наследниками бесчисленных поколений и основой будущности своего рода. Словом, пока держалась «связь времён», пока существовала традиционная сельская община, уходившая корнями в те далёкие времена, которым и посвящена эта книга. Ни вражеские нашествия, ни смена официальной религии не поколебали устоев. Но когда в силу неумолимых экономических причин в конце ХIХ века крестьянская община начала распадаться, – стала быстро теряться и традиционная народная культура.


Интерьер горницы. Вологодские хоромы. XVII век. Реконструкция М. И. Мильчина и Ю. С. Ушакова 

Кто теперь сразу ответит, чем различаются, например, «лавка» и «скамья»? Обидно, когда их путают между собой авторы исторических романов. Бывает даже так, что герой «садится на лавку», после чего «встаёт со скамьи». Между тем разница есть, и достаточно принципиальная: лавка неподвижно укреплялась вдоль стены избы и чаще всего была лишена стоек, а скамья была снабжена ножками, её передвигали. Место на лавке считалось более престижным, чем на скамье; гость мог судить об отношении к нему хозяев, смотря по тому, куда его усаживали – на лавку или на скамью.

1. Лавка. XVII век.  2. Лавка. XIX век.  3. Скамья «переметная». XVII век.  4. Скамья. XIX век.  5. Скамейка

К счастью, учёные-этнографы успели и сумели спасти немало из уходившего навеки, так что вкупе с археологическими находками и сообщениями письменных источников этот материал даёт возможность очень многое понять и восстановить.

Слово, память народа оказались прочнее металла, камня и дерева… Самое интересное, что древние люди прекрасно это понимали. Так, скандинавы времён викингов полагали: главное, что должен оставить после себя человек, – это достойную память. «Богатство, – говорили они, – легко унесёт время; слово же не ведает смерти!»

Мы уже видели, что среди учёных нет полного единогласия по поводу внешнего вида древнерусского дома. Слишком многие из найденных обломков допускают различное истолкование. Например, дополнительные внешние венцы северных изб, о которых говорилось выше.

Попытки восстановить внутреннее убранство избы наталкиваются на ещё большие трудности. Множество мелких деревянных предметов за тысячу лет бесследно исчезло, сгнило, рассыпалось в прах. Но не все. Что-то отыскано археологами, что-то может подсказать изучение культурного наследия родственных и соседних народов. Определённый свет проливают и позднейшие, зафиксированные этнографами образцы… Словом, о внутреннем убранстве русской избы, как и обо всём прочем, можно говорить без конца. Остановимся лишь на двух интересных эпизодах.

Начнём от печки

Русская печь кажется настолько неотъемлемой, исконной национальной принадлежностью нашего народа, что некоторые авторы исторических романов не задумываясь помещают её в интерьер избы, например, IХ века. Между тем печь прошла путь не менее длинный, чем сама изба, и на этом пути не раз меняла свой облик, приспосабливаясь к нуждам людей.

Несомненно, древнейшие предки славян, как и другие первобытные племена, варили пищу и грелись вокруг обычных костров («обычный» – слово неточное; устроить хороший костёр – тоже наука). С переходом к оседлости и основательным жилищам костры переселились под крышу и обрели постоянное место в доме. Так появились очаги, выложенные камнями. Однако коэффициент полезного действия очага невелик: чтобы поддерживать в доме тепло, требуется слишком много дров. Поэтому с течением времени открытый очаг начал превращаться в печь. Печь лучше нагревала дом и дольше сохраняла тепло, да и в отношении пожара была куда безопасней.

Когда же предки славян впервые начали складывать («бить») печи? Трудно ответить на этот вопрос. Обнаружив в руинах древней полуземлянки груду камней, археологи не всегда могут определённо сказать – то ли это очаг, то ли остатки развалившейся каменной печи… Вероятно, печи появились у наших предков достаточно рано, чему немало способствовали суровые зимы в местах их расселения. Во всяком случае, среди более чем тысячи изученных археологами домов, относящихся к интересующей нас эпохе, лишь в нескольких были достоверно зафиксированы открытые очаги. Исследователи единодушны в том, что уже в VI веке славяне в подавляющем большинстве пользовались печью, а не очагом.

Археологические находки свидетельствуют, что на всей тогдашней территории расселения восточных славян конструкция печи оставалась примерно одинаковой. Это была печь-каменка вроде тех, что и сегодня ещё можно встретить в старых деревенских банях. Такие печи были невысокими, прямоугольной формы, размером, как правило, чуть больше 1х1 м. Нижнюю часть печных стенок выкладывали из крупных камней, стараясь подбирать плоские. Для верха использовали камни помельче. Никакого связующего раствора не применяли; при раскопках иногда попадается только глина, смешанная с черепками битых горшков. Ею в ряде случаев замазывали и щели между камнями. Причём иногда удаётся установить, что черепки были не от испорченной посуды – нарочно разбивался новенький, целый горшок. Скорее всего, это связано с магическими функциями печи, вообще огня, домашнего очага.

Печь-каменка. IX–X века 

К сорту камня особых требований, впрочем, не предъявляли – брали тот, что оказывался под рукой: известняк, песчаник, гранит, иногда даже куски железной руды. Если же подходящих камней не находилось, вместо них использовали комья обожжённой глины и строили из «искусственных камней» точно так же, как из природных. Традиция превыше всего!

Самый верх печи перекрывали большим плоским камнем, а когда такой камень не удавалось найти, – искусно выкладывали свод из небольших камней. В том случае, если свод получался достаточно ровным, на нём размещали глиняную жаровню.

На левом берегу Днепра (территория племени северян), а также на территории нынешних Румынии и Болгарии существовал ещё один вид печи. В этих местах основным жилищем была полуземлянка; так вот, печь возникала непосредственно при выкапывании котлована. Её попросту вырезали в материковом останце. Учёные полагают, что эта традиция сложилась не позже VII века.

Печной свод был сплошным, дым выходил наружу, прямо в жилое помещение, через устье печи. Жилища с такими печами назывались «курными» или «чёрными» («топить по-чёрному»), потому что на внутренней стороне крыши и на верхних венцах стен оседал толстый слой сажи. Из-за этого в славянских жилищах очень долго не делали потолков, так что при относительно небольшой площади курные избы были достаточно высоки – по мнению некоторых исследователей, до полутора «нормальных» этажей. Это затем, чтобы поднимающийся кверху дым плавал по крайней мере выше людских голов и не ел глаза.

Печь ставили обычно устьем в сторону входа, в правом углу, но были поселения, где предпочитали левый. Таких поселений не много, они являются, скорее, исключением. Не забудем, что разожжённая печь в зимнее время была одним из основных источников света. Не забудем также, что важнейшим женским рукоделием в те времена было прядение. Сидя на лавке возле устья печи, женщина правой рукой вращала веретено (см. главу «Потворин пряслень»), левой же сучила нить и, конечно, то и дело поглядывала в ту сторону. Если печь стояла слева от входа, свет падал неудобно для работы. Ещё в начале ХХ века в русской деревне было множество курных изб, в которых, словно полторы тысячи лет назад, работали у печи домашние мастерицы. Не случайно в Словаре В. И. Даля изба с левосторонним расположением печи названа «избой-непряхой» за то, что в подобном жилище женщине «не с руки» прясть.

В VIII—Х веках печи по-прежнему ставили в дальнем от входа углу, и правостороннее расположение преобладало. Однако время и народная смекалка внесли некоторое разнообразие в конструкцию печи. Каменки строили в прежних традициях, но наряду с ними появились и распространились печи, полностью вылепленные из глины. Чтобы мягкая глина в процессе «битья» печи не обвалилась под собственной тяжестью, вначале делали плетёный каркас. Когда печь начинали топить, каркас выгорал, но в нём уже не было надобности – глина обжигалась и затвердевала. Куски глины с отверстиями, оставшимися от выгоревшего каркаса, найдены при раскопках.

1. Глинобитная печь с каркасом. XII–XIII века.  2. Глинобитная печь. X век 

Как же готовили пищу в этих печах? Учёные указывают, что высота устья обычно была не более 20–30 см – только всунуть полено. Затруднительно вставить в такую печь горшок со щами на целую большую семью, тем более посадить печься хлебы. С другой стороны, пища в горшке, поставленном сверху на печь, закипеть и свариться не могла – не хватило бы температуры. С хлебами вопрос разъяснился, когда были найдены остатки специальных хлебных печей с широкими устьями. Они располагались в отдельных постройках или выгородках из плетня. Насчёт супа и каши вопрос оставался открытым, пока археологам не попались остатки рухнувших сводов с круглыми, тщательно заглаженными отверстиями диаметром около 20 см. Некоторые исследователи сначала решили, что эти отверстия предназначались для выхода дыма. Такая точка зрения, впрочем, вскоре отпала, поскольку в этом случае печь сразу стала бы хуже греть, чего наши пращуры, конечно, допустить не могли. Значит, во время протапливания печи отверстие чем-то плотно закрывали. Чем же? И тогда учёных осенило: днищем горшка! Разведя в печи огонь, в отверстие свода вставляли горшок. И варили пищу, как на плите. Иногда на отверстие ставили глинобитные, с высокими «окраинами» сковородки.

1. Глинобитная печь с отверстием в своде. 2. Глинобитная печь с жаровней

Выбор материала для печи (камня или глины) первоначально был связан с местными условиями, то есть с наличием или отсутствием подходящего камня. Однако в VIII—Х веках материал и форма печи (прямоугольная или круглая, появившаяся в Х веке) стали зависеть большей частью от сложившихся в данном месте традиций, превращаясь в этнографический признак.

Глиняная печь с дымоходом

Глиняные печи, впервые возникшие на юге Руси, с течением столетий продвигались на север, постепенно увеличиваясь в размерах. Жители северных лесов, приверженцы каменок, стали совмещать камень и глину, ставя перед современными учёными нелёгкую проблему: в какую графу занести ту или иную печь, к каменным или глиняным? Наиболее полно такие печи изучены на новгородском материале. К ХII—ХIII векам длина стороны прямоугольного основания этих печей достигала 1,2–2,0 м, а то и более. Примерно в это же время в богатых жилищах южной Руси появляются и дымоходы. Вот только смотрели они не вертикально вверх, как у «классической» русской печи. Для дыма устраивали… горизонтальный отвод: к отверстию в верхней части печи пристраивали доску, обмазанную глиной, а над ней размещали трёхсторонний опрокинутый жёлоб из обожжённой глины. На севере, видимо, дымоходы появились несколько позже. Но, так или иначе, подавляющее большинство древнерусских жилищ долгие века ещё отапливалось по-чёрному.

Являлось ли это свидетельством беспросветной бедности и отсталости, как иногда пишут? Учёные утверждают, что курной избе были присущи не только сплошные недостатки. Уже говорилось о том, что чёрные избы имели довольно значительную высоту. Это давало много места для дыма наверху. «Лишний» объём не пропадал зря: к кровельным балкам подвешивали на просушку вещи, не боявшиеся копоти и нуждавшиеся в периодической дезинфекции, чтобы не заводилась гниль (например, сети), а также некоторые продукты, которым не вредило «копчение». По свидетельству этнографов, для протопленной чёрной избы характерен сухой, тёплый воздух, дышалось там легко, потому что при топке изба волей-неволей проветривалась: приходилось раскрывать дверь. Судя по позднейшим данным, наши пращуры предпринимали различные ухищрения, чтобы во время такого проветривания не допускать в избу сырость и холод снаружи. Курные избы очень редко отсыревали, к тому же прокопчённое дерево не гнило. И наконец, «чёрная» беструбная печь требовала меньше дров по сравнению с «белой», давала больше тепла…

Заготовка дров, кстати, тоже была целой наукой. Заготавливали их обычно зимой: такие дрова, по мнению специалистов, жарче сгорают, а в поленницах не преют и не гниют. Старались, чтобы дрова, прежде чем попасть в печку, пролежали целый год и наилучшим образом высохли. Сказанное относится к лесной полосе России конца ХIХ века, но учёные отмечают, что такие традиции выработались у славян очень, очень давно. В Ладоге, в слоях IХ—Х веков, найдены пни для расколки дров и развалившиеся поленницы…

Идеальными дровами считались берёзовые, дубовые и ольховые. Средними – еловые и сосновые. Самыми плохими – осиновые. Осина даёт большое пламя: злого и жадного человека сравнивали в Древней Руси с огнём, зажжённым на «трепетице» (осине). Современный человек такое сравнение не вдруг и поймёт, тогдашний же слушатель сразу весьма ярко и образно представлял себе, о чём речь…

Справедливости ради отметим, что после появления дымоходов смекалистые хозяева стали добавлять в дрова хотя бы по нескольку осиновых поленьев: сильное пламя прекрасно вычищало сажу из труб.

Судя по данным письменных источников, наши предки относились к неудобствам жизни в курной избе философски: «Горести дымные не терпев, тепла не видати!» Это не значит, конечно, что народная мысль не работала над усовершенствованиями. Про высокую кровлю уже говорилось; по утверждению многих исследователей, в ней устраивали отверстие-дымогон, открывавшееся с помощью специального шеста. Остроумным приспособлением были полки, тянувшиеся вдоль всех стен примерно на высоте нижней границы распространения дыма. На эти полки сыпалась сверху сажа: их так и называли – «сыпухи». Они разграничивали верхнюю, закопчённую, и нижнюю, чистую, части избы. Пониже сыпух устраивали другие полки – полицы, на которые ставили посуду.

Новгородская изба на жилом подклете. Реконструкция 

По мнению некоторых архитекторов, в больших, богатых домах применяли оригинальный способ использования тепла от печного дыма. Изба делилась надвое стенкой; значительная высота крыши позволяла устроить в отгороженной, неотапливаемой части дополнительный, промежуточный «этаж», куда попадали по лесенке – всходу. Стену, примыкавшую к отапливаемому помещению, отлично прогревал дым – и в то же время «горестей дымных» удавалось счастливо избежать. Ряд учёных полагает, что эти-то уютные комнаты и назывались в древности «горницами», ведь «горний» значит «верхний», это слово родственно слову «гора».

Реконструкция печи

О священной, магической силе Государыни Печи было достаточно сказано в главе «Огонь Сварожич». Напомним только, что печь была вторым по значению «центром святости» в доме – после красного, Божьего угла, – а может быть, даже и первым: не случайно же родилось в народе выражение «начать от печки», то есть с самого начала…

Автору этих строк довелось как-то услышать рассказ туристов, прибывших на байдарке в одну из глухих северных деревень. Они расположились ночевать в заброшенном доме, хотя местные жители очень не советовали им этого делать: по их словам, там часто появлялся призрак умершей хозяйки, женщины неуживчивой и недоброй, – мало ли что! Ночь в самом деле прошла неспокойно из-за всяких подозрительных шорохов по углам, но ничего худого с путешественниками не случилось. Жители деревни объяснили это тем, что двое друзей улеглись спать на печи: к печи, по общему мнению, недобрая гостья не смела приблизиться…

Красный угол

Название «красный угол» (он же «большой», «святой», «Божий» и так далее) слышали все. Но не каждый возьмётся объяснить, что же это такое и какие представления связаны с красным углом. Иногда приходится слышать, что это – дальний от входа угол по правую руку. Но стоит заглянуть в книги учёных-этнографов, и легко убеждаешься, что это мнение оказывается верным далеко не всегда.

Причём, как выяснилось, поиски красного угла надо начинать опять-таки «от печки».

Так ещё в середине ХIХ века на европейской части территории расселения русского народа чётко прослеживались четыре разные типа внутренней планировки крестьянского жилища.

Для «восточного южнорусского типа» (Воронежская, Тамбовская губернии, восток Тульской, север Владимирской) характерно расположение печи в дальнем от входа углу; при этом устье печи было обращено ко входу. «Западный южнорусский тип» (Орловская, Курская, Калужская губернии) отличался от восточного тем, что печь была развёрнута устьем к боковой стене.

В «западнорусском» типе планировки (Псковская, Витебская, Новгородская, Смоленская губернии) печь находилась у входной двери и была к ней повёрнута устьем. Аналогичным образом ставили печи в Белоруссии, на Украине, в Польше, в Латгалии, на востоке Литвы, частично в Карелии. При «северно-среднерусском» типе планировки (северные, центральные и поволжские губернии) печь также располагалась у входа, но устье её было обращено в сторону от него, к дальней стене.

Печной угол в избе. XIX век 

При этом все авторы единодушно указывают, что красный угол располагался по диагонали от печи. То есть совершенно не обязательно в дальнем от входа углу, по правую руку. Мог он находиться и у входной двери. Какие же законы управляли взаимным расположением в избе красного угла и печи? Ибо, конечно, расположение это – отнюдь не случайно. Древние люди вообще крайне редко делали что-либо случайно, «абы как». Буквально всё, вплоть до мельчайших деталей вышивки на одежде, было исполнено глубокого смысла. А строительство жилья – и подавно!

Красный угол в избе. XIX век 

Мы уже видели, что в глазах наших предков изба была самой настоящей Вселенной – с небом, землёй, «нижним миром» и сторонами света. При этом со сторонами света связывались вполне определённые понятия. О них, как и о многом другом, здесь едва затронутом, опять-таки можно писать новую книгу. Заметим только, что восток и юг для наших предков символизировали солнечный восход, «красную» весну, полдень, «красное» лето, жизнь, тепло. На юге располагалось Мировое Древо, близ вершины которого помещался ирий – обитель Богов, света и добра. Напротив, запад и север прочно ассоциировались с «гибелью» солнца, смертью, холодом, мраком, лютой зимой, тёмными Богами.

Понятно, всякий разумный человек стремился расположить и обустроить своё жилище таким образом, чтобы силам зла, смерти и холоду было как можно труднее проникнуть вовнутрь. И наоборот, чтобы двери были настежь распахнуты навстречу добру, жизни, свету.

Причём в буквальном смысле этого слова. До появления окон единственным отверстием, посредством которого древнее славянское жилище сообщалось с окружающим миром, была дверь. А мы уже говорили о том, что древнейшие (VI–IХ веков) избы и полуземлянки славян, изученные археологами, были непременно обращены дверью на юг. Понятно теперь, что причина за этим крылась более глубокая, нежели простое желание осветить жилище.

Мы говорили также, что печь в ту эпоху ставили в противоположной от входа стороне: жильё топилось по-чёрному, и дым, прежде чем выйти сквозь дверь, плыл через весь дом. Неужели у наших предков не хватало соображения переместить печь поближе к двери, как это делали в позднейшие времена?

Не забудем, однако, что стена, противоположная входу, смотрела на север. То есть туда, откуда в любой миг могла подкрасться беда: холод, мрак, зло.

Начиная с Х века, после появления окон, южная ориентировка двери перестала быть обязательной. Впрочем, окна ещё в ХIХ веке, как правило, выходили на юг или восток, но никак не на север и не на запад. Вот тогда-то, в Х веке, и начали формироваться те четыре типа внутренней планировки жилища, о которых только что говорилось, – но расположение печи в северной части дома осталось неизменным.

Итак, красный угол, известный нам по этнографическим данным, располагался в южной или юго-восточной части помещения. Это было непреложное правило.

О священной силе печи, о том, что она была одним из «центров святости» дома, на этих страницах говорилось уже неоднократно. Святость красного угла тоже в доказательствах не нуждается.

Некоторые авторы связывают религиозное осмысление красного угла исключительно с христианством. По их мнению, единственным священным центром дома в языческие времена была печь. Божий угол и печь даже трактуются ими как христианский и языческий центры. Эти учёные видят в их взаимном расположении своеобразную иллюстрацию к русскому двоеверию первых веков после официального принятия христианства и чуть ли не оппозицию «свет – тьма», где в роли «тьмы» выступает не север с его мифологическим злом, а языческая вера. Вряд ли можно с этим согласиться! Мистическое осмысление сторон света, как мы видели, было выработано нашими предками задолго до крещения Руси в конце Х века. Кроме того, множество примеров свидетельствует, что смена официальной религии очень мало что изменила в традиционной культуре народа. Так что, скорее всего, христианские священные изображения просто сменили в Божьем углу более древние – языческие, а на первых порах несомненно соседствовали там с ними.

Что же до печки… подумаем серьёзно, могла ли «добрая» и «честная» Государыня Печь, в присутствии которой не смели сказать бранного слова, под которой, согласно понятиям древних, обитала душа избы – Домовой, – могла ли она олицетворять «тьму»? Да никоим образом. С гораздо большей вероятностью следует предположить, что печь ставилась в северном углу в качестве неодолимой преграды на пути сил смерти и зла, стремящихся ворваться в жильё.

Литература 

Байбурин А. К.  Восточнославянские гадания, связанные с выбором места для нового жилища //Фольклор и этнография: Связи фольклора с древними представлениями и обрядами. Л., 1977.

Байбурин А. К.  Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983.

Байбурин А. К.  К описанию структуры славянского строительного ритуала // Текст: семантика и структура. М., 1983.

Байбурин А. К.  Обряды при переходе в новый дом у восточных славян (кон. ХIХ – нач. ХХ в.) // Советская этнография. 1976. Вып. 5.

Байбурин А. К.  «Строительная жертва» и связанные с нею ритуальные символы у восточных славян // Проблемы советской этнографии. Л., 1979.

Бломквист Е. Э.  Крестьянские постройки русских, украинцев и белорусов (поселения, жилища и хозяйственные строения) // Восточнославянский этнографический сборник. М., 1956.

Воронин Н. Н.  Главнейшие этапы русского зодчества Х—ХV столетий // Известия АН СССР: Серия истории и философии. 1944. Вып. 4.

Воронин Н. Н.  Жилище // История культуры древней Руси. М.; Л., 1948. Т. 1.

Зеленин Д. К.  Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских народов. М.; Л., 1937.

Мораховская О. Н.  К формированию группы названий жилых построек в русском языке // Общеславянский лингвистический атлас: Материалы и исследования: 1978. М., 1980.

Рабинович М. Г.  Русское жилище в ХIII—ХVII вв. // Древнее жилище народов Восточной Европы. М., 1975.

Раппопорт П. А.  Древнерусское жилище (VI—ХIII вв. н. э.) // Древнее жилище народов Восточной Европы. М., 1975.

Спегальский Ю. П.  Жилище Северо-Западной Руси IХ—ХIII вв. Л., 1972.

Харузин А.  Славянское жилище в Северо-Западном крае. Вильна, 1907.

Элиаде М.  Космос и история. М., 1987.

Поселение



«Вышел из городища…»



Для начала сделаем одно немаловажное, на наш взгляд, замечание. В специальной археологической литературе, посвящённой поселениям древних славян, нередко встречаются термины «городище» и «селище». Слова эти пришлись по вкусу авторам исторических романов: то и дело приходится читать, как тот или иной персонаж «вышел из городища» и, простившись с роднёй, отправился в путь-дорогу. Но так ли на самом деле назывались древние поселения?

Согласно Словарю С. И. Ожегова, «городище» – это «место, где в древности был город или укреплённое поселение», а «селище» – «место, на котором в древности было расположено неукреплённое поселение». Точно по тому же типу, как и «кострище» – «место, где некогда горел костёр». Как на кострище не варят еду, так и в селищах и городищах, с точки зрения современного русского языка, не живут. Археологи, маститые учёные, занимающиеся древними городами, не раз писали об этом. Более того. Учёные знают: если уж современная деревня называется Городище, значит, ищи поблизости развалины древнего укрепления!

По Словарю В. И. Даля известно «городище» в смысле «город», но в «увеличительном» смысле (сравни «волк» – «волчище»). Быть может, в древности всё было иначе? Нет, словари древнерусского языка тоже трактуют «городище» как «место, где раньше был город»… Очень обидно, что распространённое заблуждение проникло даже в Словарь современного русского литературного языка (1992), где это слово толкуется, в частности, как «древнее укреплённое поселение» и подобное истолкование «подкреплено» цитатой из произведения писателя, неправильно употребившего слово: «Жители городища… возводили новую стену»!

А вот «селище» в древности означало «жилище», «обиталище» – в несколько торжественной, напыщенной речи – и «поле», «пашня» – в повседневном употреблении.

Одним словом, прежде чем поселять своих персонажей в «городищах», заглядывайте в серьёзную литературу!

Древнейшие поселения

Поселения, свойственные тому или иному народу, как и жилища, изменяются и развиваются в зависимости от географической среды, от плотности населения и от стадии общественного развития, переживаемой данным народом. И конечно, надо учитывать «освящённые временем» традиции, зачастую сохраняющие очень древние формы, уже, казалось бы, не соответствующие изменившимся условиям жизни.

Согласно археологическим данным, в первой половине I тысячелетия нашей эры предки славян почти не строили укреплений. Большинству селений более чем достаточной защитой служили труднопроходимые леса и болота. Как пишут историки, древние племена облюбовывали подходящий солнечный склон у берега реки или озера – и строились, не особо опасаясь внешних врагов. Об основных принципах выбора места для поселения рассказано в одноимённой главе.

Древнее поселение Березняки. III–V века 

Раскапывая поселения славян, живших когда-то в днепровской лесостепи, учёные натолкнулись на остатки множества полуземлянок, примерно на метр вкопанных в землю. Расчищая их, исследователи пришли к выводу, что перед ними скопление индивидуальных домов, соединённых внутренними переходами – своего рода полуподземными крытыми коридорами. Казалось, была найдена блестящая иллюстрация к сообщению византийского автора, писавшего, что местные жители устраивали в своих жилищах много выходов на случай неожиданной опасности. Такие поселения стали называть «ульями», их описания можно встретить в научной и научно-популярной литературе, издаваемой в нашей стране в 30 – 40-е годы ХХ века. И лишь потом выяснилось, что это ошибка. Дополнительные исследования выявили: не было сложной системы переходов, не было «улья». То, что приняли за коридоры, ведшие из дома в дом, на поверку оказалось остатками полуземлянок, выкопанных в разное время и перекрывавших одна другую…

В глубокой древности предки славян действительно жили родовыми «гнёздами», то есть маленькими поселениями, в каждом из которых обитал один род – большая семья из нескольких поколений (о нём подробно рассказано в разделе «Мой род – моя крепость»). Первоначально все члены рода – по мнению учёных, человек пятьдесят-шестьдесят во главе со старейшиной – жили в одном большом доме, который одновременно служил и хлевом, и складом, и мастерской, и хозяйственным помещением. Понятно, что площадь его была велика – около 500 квадратных метров. Такие дома в разное время строили (а кое-где и сейчас ещё строят) все народы Земли. Однако жизнь не стояла на месте: к началу нашей эры значение индивидуальной семьи внутри рода существенно возросло, отдельные семьи стали строить собственное жильё, покидая клетушки внутри большого дома, так что постепенно тот потерял функцию основного жилища, оставшись «общинным домом» для собраний и совместных работ, а жилые дома и хозяйственные постройки располагались вокруг.

Древнее, «гнездовое» поселение. VI–VIII века 

К концу I тысячелетия нашей эры родовая замкнутость таких поселений постепенно ослабевает. Некоторые члены рода отделяются совсем, покидают насиженные места. Они уходят осваивать новые земли, основывать свои поселения (о том, как это делалось, рассказано в главе «Выбор места для селения»). С другой стороны, в прежних родовых посёлках появляются чужие, пришлые люди – «родовая» община постепенно превращалась в «соседскую»…

По мнению археологов, уже в VIII–IХ веках поселения северных славянских племён – кривичей, ильменских словен – приобретают черты, свойственные старорусской северной деревне. Большинство таких поселений было невелико – две-три избы, встречались и деревни-«однодворки». Существовали, однако, и более крупные.

Рождение городов

Когда в славянской среде усилилось имущественное расслоение, для защиты от жадных соседей возникли профессиональные воинские объединения – дружины. Соответственно, начали расти и укрепления, расположенные в труднодоступных местах. Часто для этой цели служили «останцы» – высокие мысы, круто обрывавшиеся в реку. Со стороны поля и леса их огораживали земляным валом и рвом.

В современной терминологии «город» – это «крупный населённый пункт, административный, торговый, промышленный и культурный центр» (Словарь С. И. Ожегова). Далеко не всякий, даже большой населённый пункт в нашей стране именуется «городом». Между тем в языке древних славян «городить, городити» значило «огораживать», а стало быть, «городом» именовалось «то, что огорожено», а также сама ограда – тын, крепостная стена, линия укреплений. О тех временах нам отчасти напоминает наш «огород». Кстати, по-белорусски он так и называется – «город».

Слова, родственные «городу» и в той или иной степени близкие ему по значению, существуют во многих языках, и не только славянских, например в литовском, готском, древнеиндийском и древнеисландском. Этимологи возводят все их к древнейшему индоевропейскому корню, имевшему значение «охватывать, огораживать».

Основание Белгорода. С миниатюры Радзивилловской летописи. XV век 

Укреплённый городок, выстроенный на высоком мысу, нередко являлся резиденцией профессиональных воинов племени и, в случае опасности, убежищем для жителей, обитавших в мирное время в неукреплённых селениях, расположенных в более подходящих для повседневной жизни местах. Такие городки (их великое множество возникало в славянских землях в VIII—Х веках) становились центрами общественной жизни племени. Всё в них было подчинено племенным нуждам: в крепости помещалось святилище, площадка для народных собраний и кладбище, а ремесленники обслуживали в первую очередь ближнюю округу – это подтверждают археологические раскопки. Со временем, при благоприятных условиях, юные города перерастали племенные рамки, приобретали общерусское и даже мировое значение. Если же условий не было, город как бы останавливался в росте, а иногда попросту хирел, превращаясь в обычное сельское поселение, либо исчезал вовсе, становясь городищем. Такова, например, история племенного центра древлян – города Искоростень.

Совсем другие, по сравнению с племенными центрами, поселения образовывались в выгодных точках торговых путей: по берегам удобных заливов, при устьях рек, возле речных порогов, у оживлённых переправ. Словом, там, где скрещивались сухопутные и водные дороги, где волей-неволей задерживались купцы и местное население получало возможность что-нибудь купить или продать, а также предложить путешественникам какие-либо услуги – разумеется, платные. Слово «торг» не случайно задержалось в названиях некоторых старинных городов – например, «Торжок». Заметим, что славяне не только принимали у себя иноземных «гостей», но и сами ездили весьма далеко. В частности, специалисты возводят к славянскому «торг» название финского города Турку. Славянское «торг» перешло в язык древних скандинавов со значением «рынок». А вот корень «куп», звучащий в русском «купить» и названиях населённых пунктов с окончанием «-чёпинг», «-кёпинг», во множестве разбросанных по скандинавскому побережью (взять хотя бы Нючёпинг в Швеции), был, как и сама купля-продажа, поистине интернациональным.

Поселения на торговых путях изначально носили промышленно-торговый характер, население же зачастую принадлежало не то что к разным славянским племенам – вообще к разным народам. Яркий пример тому – древняя Ладога на реке Волхов, на оживлённейшем торговом пути. Здесь исстари бок о бок уживались финно-угры, славяне и скандинавы…

Ремесленники, работавшие в таких городах, учитывали требования международного рынка и заводили дальние экономические связи. Учёные пишут, что возникновение городов на торговых путях было общеевропейским явлением: эти города не зависели от местных племенных объединений и вообще были плохо связаны с округой. Первоначально они не имели и укреплений. Однако были очень лакомыми кусочками и для разбойников, и для военных вождей с их дружинами. Рано или поздно наступал момент, когда тот или иной предводитель (порой – пришлый, иногда даже – иностранный) брал город под свою защиту. Конечно, не без выгоды для себя. Возможно, как раз такой момент отражён в летописном сказании о «призвании» князя Рюрика с его варягами: не исключено, что его обязанности изначально состояли в обороне города от морских разбойников.

Города, возникавшие на торговых путях, нередко переживали расцвет или упадок вместе с этими путями. Показательна история Тимеревского (в верховьях Волги) и Гнёздовского (в верховьях Днепра) поселений. Всем известен путь «из варяг в греки» по Днепру. Однако учёные утверждают, что в IХ – начале Х века куда более популярен был другой путь – так сказать, «из варяг в арабы» – по Волге. Именно на это время – начало и середину Х века – приходится расцвет древнего Тимерева. Во второй половине Х века, после разгрома Хазарского каганата на Волге, Великий Волжский путь постепенно теряет своё значение, зато на первый план выдвигается Днепровский путь. Соответственно, Тимерево вступает в период упадка, а Гнёздово развивается и бурно растёт…

Основание Новгорода. С миниатюры Радзивилловской летописи. XV век 

Конечно, древнерусские города редко возникали «в чистом виде» как племенной центр или торговый пункт: обычно действовало много факторов сразу. Но так или иначе, к VIII–IХ векам небольшие городки, расположенные по высоким местам, хорошо укреплённые земляными и деревянными стенами, превратились в неотъемлемую черту ландшафта всех восточнославянских земель, на севере и на юге. По мнению специалистов, в наиболее плотно заселённых местах расстояние между ними составляло 40–50 км. Легко представить себе, какое сильное впечатление производили эти основательные, населённые талантливыми ремесленниками и отчаянными воинами крепости на путешествовавших по нашим рекам скандинавских викингов – воителей и торговцев. Не зря они прозвали страну восточных славян «Гардарики» – «Страна Городов». С поправкой на древний смысл слова «город» (и родственного ему через общие корни скандинавского «гард»), это название, впрочем, скорее стоит переводить на современный язык как «Страна Крепостей». Учтём также и достаточно скромные размеры тогдашних городов: вовсе не следует думать, будто Русь изобиловала огромными, богатыми городами, как иногда пишут в художественной литературе.

Киев при князе Владимире. XI век. По реконструкции П. П. Толочко 

Однако время не стояло на месте – и вот уже купцы не просто задерживались у городских стен, приглашая местных жителей на торг: они строили себе гостиные дома и дворы, собираясь приехать ещё. Всё охотнее селились под защитой надёжных стен мастеровитые люди – гончары, кожевники, златокузнецы-ювелиры… Отсюда в самом деле рукой подать было до «настоящих» древнерусских городов, какими мы их себе представляем по летописям.

Городам Древней Руси посвящена обширная научная литература; это – необъятная тема. Поэтому данный рассказ о городах – как, впрочем, и другие главы этой книги – вовсе не претендует на полноту. Остановимся лишь на некоторых фактах, достаточно любопытных.

«Город» и «град»

Есть ли какая-нибудь разница в значении, а стало быть, и в употреблении двух этих слов? На первый взгляд – никакой, разве что «град» (снабжённый в Словаре С. И. Ожегова пометкой «устар.») выглядит несколько более «старинно-торжественным», по типу «золото» – «злато», и оттого кажется более подходящим для поэтической речи: «Красуйся, град Петров…»

В самом деле, различия между «городом» и «градом» не делают даже составленные специалистами-филологами словари современного русского и древнерусского языков. И тем не менее разница есть! Учёные, занявшиеся этим вопросом на материале памятников древнерусской литературы, пришли к выводу: слово «город» имело несколько более широкий смысл, обозначая населённый пункт, где было укрепление. Слово же «град» обозначало собственно укрепление, крепостную стену. По всей видимости, не случайно в названиях наших древних городов (Новгород, Белгород и тому подобных) присутствует «город» и никогда – «град»: ведь имя принадлежало всему поселению, а не одной только крепости. Единственное исключение – Царьград (Константинополь). Вероятно, наши далёкие предки первоначально мыслили византийскую столицу именно как неприятельскую крепость, которую им приходилось осаждать.

Вероятно, древние славяне немало подивились бы иным современным названиям типа «Электроград». Крепость электричества? Электрическая крепость?

Справедливости ради отметим, что различие употребления «града» и «города» в древнерусских литературных произведениях соблюдается не всегда: быть может, смысловой оттенок уже в те времена начал забываться. Время от времени – там, где это диктовалось особенностями стиля произведения, ритмом фразы, – древние писатели позволяли себе заменять «город» на «град» и наоборот.

И тем не менее в большинстве случаев разница налицо.

Кремль

Нашего зарубежного современника слово «кремль» однозначно наводит на мысль о Московском Кремле, и даже скорее – о высших учреждениях нашей страны, как известно, там размещённых. Зарубежных политологов, специалистов по Советскому Союзу часто называли «кремленологами». Мы, в общем, тоже сразу вспоминаем Москву и правительство, но нам – особенно тем, кто живёт в старинных городах, – вскоре приходят на память Новгородский, Астраханский, Нижегородский и иные кремли. И мы соглашаемся с утверждением словарей русского языка, которые поясняют, что кремль – это крепость внутри города, цитадель, тот самый «град», о котором только что говорилось.

Городской кремль наши предки ещё называли «детинцем». Это название, несомненно, связано со словом «дети»; но вот каким образом и почему?

Общий вид Слободкинского детинца. По реконструкции Г. В. Борисевича и Т. Н. Никольской 

Часть учёных некогда даже усматривала здесь воспоминания о человеческих жертвоприношениях, о которых рассказано в главе «Жуткие легенды и научные факты»: оттого, мол, «детинец», что в жертву приносили детей. Однако со временем эту гипотезу отвергли и выдвинули другую: в детинце, в месте, наилучшим образом защищённом, во время осад укрывались дети. Что ж, они там действительно укрывались – но ведь не только дети: ещё и калеки, женщины, старики и даже скотина. Наиболее основательной представляется точка зрения, согласно которой детинец получил своё название от размещённой там княжеской или боярской дружины, члены которой считались как бы детьми предводителя. Например, дружинных воинов князя Василька называли «Васильковичами», несмотря на молодость князя. Впрочем, окончательной ясности в этом вопросе так и нет…

Москва. Этапы развития Кремля: а – поселение докняжеского периода, б – Кремль второй половины XII–XIII века, в – Кремль при Иване Калите, г – расширение пределов Кремля Дмитрием Донским, д – стены Кремля в конце XV века, е – первое внешнее укрепление Москвы. XII–XIII века 

«Кремлю» сегодня не так-то просто подобрать хоть одно родственное слово, кроме прилагательного «кремлёвский» и пресловутого «кремленолога». А вот несколько веков тому назад дело обстояло совершенно иначе. На равных с «кремлём» бытовали иные термины: «КРЕМник», «КРЕМленик», «КРЕМельник», а также «КРЕМ» или «КРОМ» («кромом» величали свою крепость жители Пскова). Само же слово «кремль» имело и другие значения (возможно, более древние): дерево с плотной, смолистой древесиной; плотный, пропитанный смолой слой в дереве. «Кремлёвым» или «кренёвым» называли предмет, сделанный из плотной, смолистой, мелкослойной древесины, не подверженной трещинам и надломам. Словом «крем» обозначали участок в лесу, где рос самый лучший, «кремлёвый» строевой лес. А если учесть, что, по мнению учёных, «кремлю» родствен и «кремень» – сорт весьма твёрдого камня, – можно сделать вывод о существовании очень древнего, праславянского корня со значением «нечто исключительно прочное, несокрушимое».

1. Новгород. Детинец (кремль). XI–XVIII века.  2. Псковский кром (кремль). Троицкий собор и башни у «нижних решеток». XIV–XVII века 

Другая ветвь родственных слов – «КРОМка», «КРОМе», «КРОМешный», «КРОМсать», «уКРОМный» (вспомним псковский «кром») – наводит на мысль о границе, отделяющей внутреннее, «уКРОМное», защищённое, обжитое пространство от внешнего, чужого и опасного, «КРОМешного»…

Таким образом, в слове «кремль» удачно сошлись две группы значений – «стена, граница» и «прочный, нерушимый». Кремль – нерушимая стена, твердыня, убежище, последний оплот. Древнерусские кремли, они же детинцы, они же грады, из века в век оправдывали своё имя.

«Неколебимо, как Россия…»

Посад

Часть города за пределами кремля называлась «посадом». Нетрудно убедиться, что этот термин в родстве с глаголом «посадить», или по-древнерусски «посадити». Как и многие другие слова, «посадить – посадити» имело в древности и иные значения, отличавшиеся от привычных нам, – например, «построить, устроить, основать, поселить». Учёные пишут, что именно эти значения и дали жизнь «посаду» – согласно словарям, «торгово-ремесленной части русских городов, расположенной вне крепости». Действительно, под защитой крепости и живущих в ней воинов охотно селились, строились, устраивались, «садились» ремесленники, а «гости»-купцы заводили торговые склады и жилые дома. «Грады» наших предков, по мнению археологов, начали обрастать посадами в основном с Х века (а такие центры международной торговли и ремесла, как древняя Ладога, – и того раньше). С течением веков посады росли и расширялись. Вспомним Сергиев Посад – мирское поселение, окружившее Троице-Сергиеву лавру – духовный центр и крепость одновременно; в Московском государстве «посадские» составляли основную массу городского населения. Впоследствии «посадский» был вытеснен термином «мещанин». Этим словом мы теперь чаще называем человека с узким кругозором и мелкими интересами, а между тем оно исстари обозначало просто жителя города – от слова «место»: «местом» нередко именовали город, в особенности его посадский район (отсюда и «предместье» – поселение «перед» городом, у его внешних границ).

На Русском Севере, явившемся своеобразным заповедником духовной и материальной культуры Древней Руси, слово «посад» ещё долго держалось, обозначая городское поселение без укреплений, торговый город без кремля. А во Владимирской области «посадом» называют ряд изб. Деревенская улица с избами по обе стороны – «улица в два посада».

1. Посад. У стен деревянного города. XVII век. С автолитографии А. М. Васнецова.  2. Улица со срубными домами. X век. Реконструкция.  3. Типы жилых домов по плану Тихвинского посада (XVII век): а – двухсрубные, б – трёхсрубные 

Закономерен вопрос: а как связан с посадом знаменитый «посадник» – наместник князя, правивший от его имени городом или областью, а в Новгороде и Пскове в ХII веке и позже – представитель высшей городской власти, избиравшийся на эту должность сходом жителей – вечем? Вряд ли следует думать, что «посадник» первоначально был «правителем посада». Скорее всего, это слово связано с тем же глаголом «посадити», имевшим ещё и значение «назначить на должность, возвести на престол, облечь властью», а также – «выставить (кого-то) в качестве своего представителя», «поручить выполнение работы»…

Конец

Отдельные части крупного поселения, в особенности города, назывались «концами». Это были своего рода «районы», нередко самоуправляющиеся, с развитой внутренней организацией и очень самостоятельные. Летописи и иные документы минувших эпох рассказывают нам, как, например, новгородские концы по своей инициативе созывали общегородское вече для решения того или иного вопроса. Концы издревле соперничали друг с другом. Между ними проводились «спортивные» состязания в молодечестве – кулачные бои «стенка на стенку» (в Древней Руси это были не «пьяные побоища», а именно спорт и даже зачастую – ритуальное действо). Концы нередко выступали как политические партии, призывая к назначению или смещению посадника (об этом должностном лице только что говорилось), а то и князя. Доходило дело и до вооружённых столкновений между недовольными друг другом концами. И с большой вероятностью можно предположить, что горожанин, зашедший в чужой конец, чувствовал себя не вполне уютно…

Когда город отправлял куда-либо важное посольство, в нём непременно участвовали выборные от каждого конца, причём совершенно не обязательно начальники, и такая система уважения к правам всех свободных людей держалась в Новгороде ещё в ХV веке.

Каждый конец имел своё кладбище, своё святилище (в христианскую эпоху – церковь), своё собственное вече и предводителя, которого избирали жители – «кончанские люди», или попросту «кончане». Кончанское вече собиралось на особой площади. Крупные концы включали более мелкие «административные единицы» – улицы и сотни. Учёные предполагают, что такая организация была отчасти военизированной. Сотни, улицы, концы в случае войны формировали воинское ополчение, а старейшины превращались в боевых командиров. Летописи рассказывают нам: псковскую рать возглавляли воеводы, «отряженные (то есть назначенные) от концов»…

Наиболее полно изучены историками городские концы Новгорода и Пскова. По этой причине систему концов считают иногда принадлежностью только этих двух северных городов, но такое мнение ошибочно. Старинные документы подтверждают, что концы были во многих русских городах, причисляемых к древнейшим. По пять концов было в Ладоге, Старой Руссе, Ростове; три конца насчитывалось в Смоленске; уцелело название одного из концов, входивших в состав Киева.

Известно, что существовали концы и в городах более поздних, основанных по распоряжению князей: в Москве, Серпухове, Туле…

Во всём ли был древний конец подобен нашему району? Современный город распадается на районы по мере своего роста. При всей внешней схожести, взаимоотношения города и концов строились совершенно иначе. Город не разделялся в какой-то момент на концы, а, напротив, образовывался из ранее существовавших концов – вернее, из поселений, затем становившихся концами. В главе «Рождение городов» рассказано, что города, как правило, возникали не на пустом месте – каждому предшествовал укреплённый племенной центр либо поселение в выгодной точке торгового пути. Но в племенных (к тому времени часто межплеменных) центрах неизбежно жили представители разных племён, а в «торжках» – и вовсе разных народов. Естественно, выходцы из одних мест, близкие по крови, обычаям и языку, тянулись друг к другу, старались селиться рядом. Вот и получалось, что город с его кремлём и посадом при своём возникновении включал в себя не одно поселение, а сразу несколько – и притом весьма разношёрстных. Классический пример тому – Новгород.

Панорама древнего Новгорода. X век 

Последними исследованиями историков и археологов установлено, что каждый новгородский конец первоначально был самостоятельным поселением. Через реку друг от друга жили ильменские словене, кривичи и два финно-угорских народа – меряне и чудь. Каждое поселение имело свою непростую структуру, каждое само по себе было совокупностью родовых гнёзд. По-видимому, в конце IХ века созрела необходимость действовать заодно. Не исключено, что «помогла» в этом и какая-то внешняя сила, а может быть, необходимость с такой силой бороться. Недаром на территории первоначальной Новгородской крепости находилось то, что всех объединяло: святилище, кладбище, вечевая площадь. «Политическое» объединение со временем привело и к физическому слиянию. Но ещё столетия спустя внутренняя организация каждого конца хранила память о прежней родовой общине. А вместо привычного нам «Новгорода» звучало «Новый Город», и жители именовали себя «новОгородцами». Город был «новым» по отношению к своим концам, бывшим посёлкам. (Заметим, что эту точку зрения разделяют отнюдь не все современные археологи. Многие настаивают, в частности, что город был «новым» по отношению к более древнему поселению, известному как Рюриково Городище. Впрочем, споры на тему о том, по отношению к чему именно Новгород был «новым» – может быть, к Старой Ладоге? или Старой Руссе? – не ослабевают уже которое десятилетие…)

В любом случае, выражаясь по-современному, древние города были своеобразными федерациями.

В заключение отметим, что членение на концы, вполне подобные славянским, прослежено учёными у немалого числа старинных городов Азии, Африки и Европы. И всюду отчётливо выступает их связь с древнейшими родовыми отношениями. Ничего удивительного: ведь такие отношения были, да и остаются, общими для всего человечества. Вот только задирать прохожего из-за того, что он забрёл «не на свою улицу», «не в свой конец», современному человеку вряд ли годится.

Конец и начало

Каково же происхождение термина «конец»? На первый взгляд всё понятно: «конец» – значит окраина, удалённая от центра часть города. Но вот в Старой Руссе был конец, называвшийся «Серёдка». Случайно ли?

Оказывается, всё не так просто. Учёные-этимологи утверждают: «конец» восходит к древнейшему корневому слову «кон», породившему в современном языке массу производных значений, зачастую – взаимоисключающих.

Исследователи переводят «кон» так: «предел, начало, конец». Древние люди вкладывали сюда понятие изначальности, вечности, замкнутого круга, порядка, границы-межи. В самом деле: «исКОНный» – первоначальный, древнейший; «испоКОН веку»; «КОНова?» – и здесь же: «КОНчить», «сКОНчаться»: «КОН его пришёл» – кто-то умер. А словом «КОНдовый» на Русском Севере обозначали самый лучший, крепкий, могучий строевой лес, живущий, кажется, вечно. Нелишне вспомнить «поКОН» – «обычай» и всем известный «заКОН». С ними, видимо, связан «КОН» как место для игры в старинную лапту, бабки, городки, а также «КОН» как обозначение игровой партии: «сыграть один кон», «поставить на кон».

Тот, кто уже заглянул в главы «Женщина, Космос и украшения», а также «Род и Рожаницы», не удивится, что и «кон» – начало, мерило всего, бессмертие, вечность – изначально был связан с женщиной. Учёные возводят «кон» к древнейшему, индоевропейскому обозначению женского чрева, дарующего начало жизни детям, а человечеству в целом – продолжение рода, бессмертие, вечность. Это прослеживается на материале многих языков: например, английское слово «cunt» и однокоренное ему русское (в обоих упомянутых языках это древнее слово перешло в разряд бранных и найти его теперь можно только в специализированных словарях).

Так что нет ничего странного в том, что «коном» в старину называлась большая группа людей, тесно связанных между собою. Первоначально, конечно, имелась в виду родственная группа, в дальнейшем – любое общество, сборище, сходка. Вот откуда «коновод»: это вовсе не тот, кто «водит коня», это – зачинщик, затевала, способный повести за собой «кон» – людской сбор. Отсюда же, по мнению учёных, «канючить» – просить, клянчить что-то перед массой людей…

Итак, городской «конец» – это не окраина, а место, где живёт «кон» – сплочённая группа людей, в древности – кровная родня. А также место, где действует «кон» – закон, суд общины.

Значит, «исконный конец» был «началом» не только исторически, с точки зрения процесса образования городов. Он и в самом языке обращается в «начало».

Между прочим, «кон» породил и такие понятия, как русский «князь», древнескандинавский «конунг», английский «кинг» (король), польский «ксёндз» и подобные им термины, обозначавшие «начальников» – светских и духовных.

Укрепления

Когда раннеславянское племя возводило себе убежище – «град» на случай нападения врагов, оно рассчитывало только на собственные силы – и во время обороны, и во время строительства. Древнейшие укрепления восточных славян, известные археологам, невелики по размерам и всегда удачно используют выгодные особенности рельефа. Укрепления воздвигали на крутых, высоких холмах, на обрывистых мысах (очень часто – при слиянии рек), на островах посреди топких болот. Конструкции их незамысловаты. Делалась земляная насыпь – вал, а перед валом, там, откуда брали землю, получался ров. Если крепость устраивалась на холме, его склоны дополнительно обрабатывались – срезались («эскарпировались») для увеличения крутизны. Собственно вал часто покрывали дёрном, чтобы не расползался. Иногда с той же целью вал покрывали глиной и обжигали, разводя костры. А в зимнюю пору его поливали водой.

1. Вал и стена Белгорода. X век. По реконструкции М. В. Городцова и Б. А. Рыбакова.  2. Деревянное укрепление из частокола (столпие, тын). IX–X века.  3. Оборонительная стена города. XII век. По реконструкции П. А. Раппопорта 

На верху вала возводилось несложное деревянное укрепление – частокол («столпие», «тын»). Из земли вертикально вверх на 3–4 м торчали плотно соединённые («спряженные») брёвна, заострённые по концам. Брёвна разной высоты образовывали своеобразные амбразуры. В других случаях ставили защитные стены так называемой столбовой конструкции: в землю вкапывались мощные стояки с пазами, вырезанными по бокам, и в эти пазы вставлялись концами поперечные брёвна. По мнению специалистов, в верхних брёвнах устраивались уже настоящие амбразуры наподобие волоковых окошек-«просветцев».

Аркона – город-храм на острове Рюген. IX–X века 

В мирное время постоянных жителей в таких крепостцах могло и не быть.

Небольшие размеры укреплений, невысокая численность воюющих сторон («восстал род на род…») и хорошая привязка к местности нередко позволяли лишь частично обносить валом и тыном периметр крепости: их возводили только с той стороны, откуда мог подобраться враг. Обрыв или непроходимую топь защищать было излишне. Между прочим, точно так же – полукругом у высоких речных или морских обрывов – строили свои крепости-«оппиды» древние кельты. И так же была выстроена Аркона – город-храм западных славян на острове Рюген. Этот город не боялся нападения с моря: кто же полезет навстречу копьям и стрелам по семидесятиметровой отвесной скале?

Устройство вала Белгорода. По реконструкции В. В. Хвойко 

В Х—ХI веках небольшие укрепления, способные, в случае чего, принять и укрыть население нескольких ближайших деревень, начали приходить в запустение. На смену им появились более мощные, надёжные твердыни: настоящие города, воинские крепости, замки, массовое строительство которых учёные относят как раз к тому времени.

В крепких княжествах, возглавляемых толковыми правителями, строительство укреплений приобретало подчас без преувеличения всенародный характер. В частности, именно так обстояло дело в Киеве при князе Владимире Святославиче. В книгах историков есть описания целой системы крепостей, прикрывавших подступы к Киеву и Чернигову с юга и юго-востока, откуда обычно и нападали кочевники. Эти крепости запирали все наезженные дороги и удобные броды через реки. Некоторые твердыни были видны одна из другой, и между ними имелась налаженная система оповещения: при появлении неприятеля на высокой площадке разжигали яркий, дымный костёр…

1. Столбовая конструкция стен оборонительных сооружений. X–XII века.  2. Стена из срубов оборонительного сооружения. XI–XIII века 

Такие крепости были уже не чета тем, что строили для себя отдельные племена. Их по-прежнему умело привязывали к особенностям рельефа местности, выгодным для обороны. Однако теперь защитные стены целиком охватывали укрепление, а не только те его стороны, где естественные препятствия казались недостаточными. Кроме того, в сторожевых крепостях появилось постоянное население – воинские гарнизоны, снабжавшиеся всем необходимым в «централизованном» порядке из городов, подступы к которым они охраняли. При этом крепости исполняли и своё исконное предназначение – служили убежищем окрестному населению. Так выработался новый тип русской крепости, состоявшей из двух частей: детинца, где постоянно находились воины, и обширного укрепления вокруг. В нём в случае войны укрывалось мирное население и размещался большой воинский резерв.

Деревянная городская стена и ворота с башней. XII–XIII века. По реконструкции П. А. Раппопорта 

Валы крепостей, сооружённых в конце Х века, строились по-прежнему из земли, но конструкция совершенствовалась: перво-наперво возводилось множество срубов впритык один к другому, затем их заваливали землёй и камнями изнутри и снаружи. Некоторые из этих срубов (их, как и опоры крупных мостов, именовали «городнями») оставались пустыми и использовались под жильё. С внешней же стороны перед срубами укладывали ещё несколько слоёв кирпича – его тогда только начинали применять в строительном деле.

Верхние части срубов выступали над гребнями земляных валов, образуя деревянную стену, разделённую внутри на два-три этажа. Наверху устраивались бойницы, венчала же стену двускатная крыша, предохранявшая воинов и от непогоды, и от шальных стрел. В местах поворота стены и там, где делались ворота, возводили деревянные башни – «вежи». Они выступали за внешнюю линию стены, давая возможность флангового обстрела нападающих. Участок стены между башнями назывался «прясло». Это слово родственно глаголам «прясть» и «сопрягать».

Верхняя, деревянная часть стены с защищённой площадкой для воинов именовалась «заборолом» или «забралом». Иногда этим словом обозначали и всё укрепление вообще. В современных языках зарубежных славян и в древнерусском языке «забрало» и родственные ему слова имеют значение «укрепление», «перила», «лёгкая крыша над гумном» и даже… «стог сена» – в особенности прикрытый крышей на столбиках. Смысл «подвижная деталь шлема, прикрывающая лицо» слово «забрало» приобрело сравнительно поздно.

1. Сплетенный двойной частокол по переднему краю вала. X век.  2. Бревенчатая кладка стен между рвом и основанием вала. Передний край вала укреплен частоколом, наклоненным наружу. XII век 

При строительстве укреплений старались использовать прочное, долговечное дерево, мало подверженное гниению, – дуб. Очевидно, строительство столь сложных и ответственных сооружений требовало специальных познаний. И действительно, в древнерусских документах упоминаются особые мастера – «городники» или «огородники» (это последнее слово имеет теперь совсем иной смысл). Мастерам полагалась отдельная плата и за закладку каждой городни, и за её успешное возведение.

В ХII веке вереницы отдельных срубов, устанавливаемых в основания стен, сменяются сплошными, прочно связанными деревянными конструкциями. А вот валы Минска, Москвы и некоторых других городов устроены совершенно иначе. Поперёк будущей стены укладывали деревянные лаги. На них (уже вдоль стены) накатывались брёвна. Потом опять укладывались поперечные лаги, и так далее. Всё свободное пространство заполнялось землёй.


Крепость с мостами через ров. IX век 

Одновременно с отсыпкой вала перед крепостью выкапывали ров. Между ним и основанием вала устраивали бревенчатую кладку, которая не давала насыпи расползаться, а рву – заплывать. Иногда передний край вала усиливали частоколом, наклонённым наружу, в сторону неприятеля. На внешнем берегу рва устанавливали «надолбы» – короткие обрубки дерева, вкопанные вертикально на близком расстоянии один от другого. Надолбы замедляли продвижение врага, между тем как защитники крепости вовсю обстреливали его из луков.

1. Въездные ворота в город. XI век.  2. Чарторыйск. XIII век. По реконструкции П. А. Раппопорта 

В общей сложности перед наступающим неприятелем оказывалось препятствие высотой не менее 10 м, откуда к тому же непрерывно сыпались стрелы и камни, лились кипяток и смола…

Мосты через ров бывали, как правило, постоянными и узкими, чтобы враг не мог сразу подвести к воротам крупный отряд. «Возводные» мосты и «жеравцы» – механизмы для их подъёма, – в отличие от западноевропейской инженерной техники, были редкостью.

1. Въездные ворота с башней над ними. XII век. Реконструкция.  2. «Золотые ворота» в Киеве. XI век. Реконструкция 

Большинство русских крепостей той эпохи имело только один въезд. Это и понятно, ведь ворота представляют собой уязвимое место всякого укрепления, здесь враг в первую очередь и стремится прорваться. Поэтому над воротами сооружалась специальная башня, а иногда – две по сторонам, как в Минске. Проездная башня хорошо защищала ворота, давая возможность осаждённым обстреливать штурмующих сверху и с боков. Не забывали, конечно, и о магической защите. О значении границ, особенно тех, что отделяют какое-то замкнутое пространство, делят мир на «внутреннее» и «внешнее», «своё» и «чужое», подробно рассказано в главе «Домовой». Древние люди старались всячески обезопасить порог своего жилища, через который, в общем, редко входил кто-либо незнакомый. Что же говорить о «пороге» крепости, выстроенной «своими» против «чужих», против врагов»! Не приходится сомневаться, что в языческие времена ворота племенных «градов» были снабжены священными изображениями и тотемными знаками. Они не только рассказывали всем, какому «роду-племени» принадлежала крепость, но и выполняли роль оберега. Учёным удалось восстановить внешний вид некоторых крепостей западных славян, долго сохранявших языческую веру. Художник не случайно расположил над воротами оленьи рога. Может быть, оленя принесли в жертву при закладке твердыни. А может быть, рога были просто оберегом (см. об этом главу «Женский головной убор»). В христианскую эпоху над воротами – тоже в охранительных целях – располагали иконы, устраивали специальные надвратные церкви. Эти последние использовались и в богослужебных целях, и для обороны.

К магической функции ворот относятся и известные из истории случаи, когда их створки обивали доспехами, снятыми с побеждённых противников. Латы ведь были не просто железом (об этом упоминается в главе «Кольчуга»). Такое использование их победителями говорило ещё и о духовном торжестве над врагом. Волшебная сила доспехов ставилась на службу крепости, которую их прежние хозяева так и не смогли взять…

Иногда ворота вели сквозь стену прямо внутрь крепости. В некоторых случаях разомкнутые концы стены заходили один за другой: проломив ворота, враги оказывались в коридоре меж двух стен и, как правило, подвергались безжалостному расстрелу. Бывало даже, узнав, что ворота ведут в подобный «коридор смерти», нападающие оставляли их в покое, предпочитая лезть через стену где-нибудь в другом месте…

Оборона Козельска с 1237 году. С миниатюры конца XVI века. На переднем плане хорошо видны стенобитные орудия 

Деревянные крепости Древней Руси исправно несли службу, пока под их стенами не появились монголо-татарские завоеватели, применившие техническую новинку – стенобитные орудия, предназначенные для метания тяжёлых камней с помощью длинного рычага. По мнению учёных, до той поры стенобитные машины на Руси не были известны. Наши предки назвали эти механизмы словом «порок», что значило «вред», «повреждение», «изъян»; название говорило само за себя… Сравним прилагательное «порокий» – «жёсткий», «тягостный». Было и наречие «пороко» – «трудно», «сурово»… Героизм русских воинов и простых жителей, защищавших родные города, общеизвестен. Даже машины-«пороки» не приносили захватчикам лёгких побед. Не случайны летописные рассказы о том, как, взяв наконец город, пришельцы заставляли уцелевших жителей сжигать деревянные части стен и растаскивать земляные валы. Страшный опыт, однако, скоро пошёл впрок. Минуло время, и на стенах русских крепостей тоже появились метательные машины. А ещё через некоторое время по всей Руси начали расти каменные города…

Село, деревня, весь…

Чем отличается село от деревни? С точки зрения словарей современного русского языка, в основном размерами: «Деревня – крестьянское селение… село – большое крестьянское селение (в настоящее время – административный центр сельского района)» (Словарь С. И. Ожегова). Недаром термин «деревня» больше присущ северной, лесной полосе, где прежде господствовали малодворные поселения. Зато на юге, в лесостепи, украинские и южнорусские сельские поселения гораздо чаще называются «сёлами». И поселения эти, надо отметить, в большинстве своём крупные. Однако ещё в начале ХХ века разницу между ними усматривали совершенно иную: по мнению тогдашних этнографов и языковедов, «деревня» могла быть сколь угодно велика, но «селом» называлась лишь та, в которой была церковь. Вплоть до того, что несколько деревень, тяготевших к одной церкви, составляли село.

Согласно словарям древнерусского языка, «деревня» и «село» появляются в памятниках письменности начиная с ХIV века. Однако многие учёные настаивают на том, что эти слова гораздо древнее. По их мнению, если в летописи, написанной позднее, какое-то слово употреблено в рассказе о событиях Х века, – значит, в Х веке оно уже существовало. Довольно спорное утверждение…

Но вот какой термин в самом деле бытовал с древнейших времён, обозначая небольшое селение, а также часть города (нередко – образованную влившимся в его состав селением): это – «весь». Теперь его можно услышать лишь в некоторых областях России, да и то изредка. В нашей общеупотребительной речи оно сохранилось разве что в выражении «по городам и весям». А вот в белорусском и польском языках до сих пор уцелели слова «весняк», «веснячка» – «крестьянин», «крестьянка», то есть жители «веси». Слова, близкие «веси» (и с тем же значением), остались и во многих других славянских языках – чешском, словацком, словенском, лужицком. Учёные-этимологи проследили его корни вплоть до древнеперсидского и древнеиндийского. На этих языках, в очень отдалённые времена, оно уже означало «селение, дом».

Но чаще всего, по мнению учёных, сельское поселение Древней Руси называлось тем же термином, что и жившая в нём община, – «вервь» или «печище».

Вервь и печище

Учёные пишут, что на севере Руси «родовое гнездо» именовалось, по-видимому, «печищем». Словари, правда, трактуют это слово скорее как обозначение остатков такого гнезда – по типу «кострища» и «городища». Однако специалисты указывают, что подобное значение не абсолютно, и распространяют это слово как на сам род, так и на место его обитания. «Печище» происходит от слова «печь»; какое значение имела общность очага для членов рода, рассказывает глава «В едином хлебе».

Замок Владимира Мономаха. Любеч. XI век. Реконструкция 

В южных, тяготевших к Киеву областях Древней Руси бытовал термин «вервь».

Учёные спорят о принципах внутренней организации верви: была ли эта община «ещё» чисто семейной или «уже» соседской, где людей объединяли не кровные узы, а место проживания? Особенно настойчивы в споре учёные – сторонники «соседской» гипотезы. Они полагают, что по отношению к родовой общине соседская – безусловный признак прогресса, что в ином случае наши древние предки будут выглядеть «отсталыми» по сравнению с другими племенами. Как будто величие и благородство народа зависит от конкретного варианта общественного устройства или, скажем, от того, построено ли им государство!

Попробовали разобраться в сложном вопросе и языковеды, подробно изучившие слово «вервь».

Выяснилось, что оно отнюдь не случайно созвучно современному «верёвка». Казалось бы, это обстоятельство сразу говорит в пользу «общности места»: дело в том, что самые разные народы, в том числе и славяне, с давних пор измеряли землю «верёвкой» – шнурами определённой длины. Ещё в ХIХ веке в Астраханской губернии существовал термин «верёвка» – 1850 квадратных сажен. О процедуре измерения земли говорили «веровить» и «вервовать». Землемерные верёвки были в ходу у древних шумеров, живших в ХХV веке до нашей эры. Слово «верёвка» (на соответствующих языках, разумеется) присутствует в обозначении некоторых земельных участков, например, в Англии и Голландии. Землемерные верёвки упоминаются в Библии; их порой берёт в руки Сам Господь. Пользовались ими и наши предки славяне.

Однако «верёвка» могла означать не только размеры физического пространства, но и родственную связь! Вот пример: древнерусский синоним «верёвки» – слово «ужик» – имело также значение «родственник». Есть такие соответствия и в других языках. Некоторые индоевропейские слова, прямо родственные «верви», означают «семья», «потомство»…

Слово «вервь» предполагает, между прочим, и некоторую ритуальную общность. О том значении, которое придавало мифологическое мышление нити, шнуру, верёвке, достаточно подробно рассказывается в разделе «Прядение и ткачество». В сознании наших предков жила космическая «вервь» – верёвка, цепочка, стебель растения – эквивалент Мирового Древа, соединяющего Небо, Землю и Кромешный (Нижний) Мир. О том, как соотносилось это всеобъемлющее понятие с семейным кругом и «домашней Вселенной», подробно говорится в разделе «Жилище».

Вот в какие глубины позволил заглянуть учёным разбор коротенького слова «вервь»!

Погост

Это слово сегодня имеет для нас лишь одно значение – кладбище, в особенности сельское. Так сказать, последний приют, последнее пристанище человека, последнее место, где он «гостит». А поскольку кладбища устраивались при церквах, в освящённой земле, погостом могли назвать и отдельно стоящую церковь с домами священнослужителей и кладбищем.

Ансамбль Кижского погоста. Начало XVIII–XIX век 

Между тем такой «церковно-кладбищенский» оттенок это слово имело далеко не всегда. Учёные пишут: оно появилось под влиянием «языкового табу» – запрета, издревле накладывавшегося на различные «опасные» и «плохие» слова: люди не произносили их прямо, боясь привлечь внимание злых сил и предпочитая выражаться иносказательно. Например, опасного зверя – медведя – старались называть «косолапым» или как-то ещё. А ведь и само слово «медведь» – «медоед», «поедатель мёда» – когда-то возникло как табуистическая замена более древнего имени, ставшего запретным и со временем благополучно забытого.

Вот и о смерти, о кладбище, о покойных говорили большей частью обиняками. Вместо «умер» – «ушёл» (соседи славян, карелы, так и выражались: «ушёл из рода совсем»), вместо «кладбище» – «погост», то есть «место, где останавливаются погостить»…

Действительно, чем дальше в прошлое, тем менее выражен в слове «погост» нынешний «похоронный» оттенок и тем сильнее проявляется его первичное значение.

…Древнеславянские князья каждый год объезжали подвластные территории, останавливаясь в заранее условленных местах. Конечно, это были не простые поляны в лесу, а крупные селения, местные племенные центры. Туда к приезду князя свозили установленную дань, туда приходили люди искать княжеского правосудия и защиты, а беспокойная молодёжь – проситься в дружину. В таких местах обычно ставились укреплённые дворы и жили доверенные лица князя, решавшие в его отсутствие все вопросы… Эти-то населённые пункты и тяготевшие к ним области и называли на Руси «погостами». Здесь останавливались, гостили князья, и не только князья – все, кто по какой-то причине посещал племенную «столицу».

Об этом ещё помнили в ХIХ веке в Оренбургской губернии: там называли «погостом» постоялый двор на отшибе…

Слобода-свобода

По мнению учёных, термин «слобода» возник не позже ХII века. Видимо, тогда древнерусские города вовсю обрастали «промышленными посёлками» – селениями ремесленников, окончательно покидавших свой род, свою общину и гнездившихся поближе к собратьям по ремеслу – бондари с бондарями, гончары с гончарами и так далее. Развитая торговля давала им возможность сбывать продукцию и тем добывать пропитание, не вспахивая земли. Скотоводство, огородничество и охота ещё оставались, но лишь как вспомогательные источники пищи. Постепенно появлялись и разрастались «специализированные» слободы – колесников, кожевников, кузнецов, позже – ямские, пушкарские, стрелецкие, сокольничьи… Жителей слобод вначале называли слободичами, впоследствии – слобожанами и слободчанами.

«Слобода» нередко звучало и как «свобода». Учёные-языковеды пишут, что это не ошибка выговора и не замена непонятного слова понятным: просто «в» способно превращаться в «л» и наоборот. По мнению этимологов, «слобода-свобода» прямо связана с понятиями «собственный», «свой». В древнейшую эпоху имелось в виду положение «своего», то есть полноправного члена рода, по сравнению с положением пленников, превращённых в рабов. Пленник-раб, со временем отпущенный на свободу (как было заведено у древних славян), становился свободным – «своим». Любопытно, что первые слободы-свободы населяли как раз люди, покинувшие свои родовые общины, «освободившиеся от своих»!..

Между прочим, термин «слобода» имел и ещё одно значение, связанное с рабством и освобождением. Слободой назывался также посёлок рабов на господской земле. Хозяева выделяли рабам землю и превращали их в крепостных. Как известно из истории, по сравнению с рабством это была уже некоторая «свобода». Отсюда и название.

Планировка поселения

Как мы знаем, древние славяне необычайно тщательно выбирали место для своего дома и поселения, стремясь как можно точнее вписать свою маленькую Вселенную в Большую Вселенную, в мироздание – как вещественное, так и духовное. Поэтому и оказывается, что любой старинный русский город или деревня стоят не только выгодно с военной, торговой или иной практической точки зрения, но и – в отличие от некоторых современных селений – красиво на заглядение. Не случайна, конечно, и их внутренняя планировка.

В главе «Древнейшие поселения» было рассказано, как с течением столетий внутри славянского рода обосабливались отдельные семьи и переселялись из большого общинного дома в собственное жильё. В VIII–IХ веках в лесной полосе нынешней России немало было таких поселений, представлявших собой целое «гнездо» жилых изб (иногда окружавших древний большой дом, только предназначенный теперь не для жилья, а для общинных работ) и чуть в стороне – хозяйственные постройки. Хозяйство при этом оставалось общим: существовали, например, общие погреба. Минули ещё века, община из родственной превратилась в соседскую: люди, жившие рядом, были уже не обязательно родственниками. Исчезли большие дома и общность хозяйства, но осталась планировка деревни, которую этнографы называют «кучевой» или «гнездовой». Такую планировку считают древнейшей. Дома стоят безо всякого порядка, видимого современному глазу, вокруг расположены пашни, выгоны, огороды…

В некоторых случаях дома индивидуальных семей выстраивались кольцом. Эта планировка и называется «кольцевой», или «круговой», хотя круг получался далеко не идеальным. Иногда такая деревня окружала озеро, чаще – участок земли: пашню, луг, выгон для скота. Область распространения деревень подобного типа охватывает территорию племени вятичей, несколько менее характерны они для радимичей, кривичей и древлян: раскопками установлено, что в местах расселения этих племён кольцевые поселения строили ещё в VII веке!

1. Круговое поселение. Трипольская культура. Начало III – первая четверть II тысячелетия до нашей эры.  2. Гнездовое селение. Карелия.  3. Лучевая (радиальная) планировка. 4. Рядовая (линейная) планировка селения. Архангельская область 

По мнению учёных, кольцевая планировка присуща сёлам, где устраивались погосты. Эти средоточия общественной жизни древности неизбежно становились торговыми и религиозными центрами. Значит, была необходима площадка, где собирался народ, куда свозили дань, вершили суд и расправу, устраивали торг. В христианские времена посередине кольцевого селения иногда помещалась церковь, а также общественные амбары, лавки и мастерские.

Весьма характерны были кольцевые деревни для полабских (то есть живших по реке Лабе – Эльбе) славян. Эти земли принадлежат теперь Германии: славяне издревле жили там бок о бок с германскими племенами и, к сожалению, дело не обходилось без ссор. Круговую деревню легче было оборонять во время набега, а кроме того, вовнутрь круга на ночь загоняли скот – опять-таки ради безопасности, чтобы никто не увёл.

С течением веков кольцевая планировка дала начало лучевой, или радиальной, когда несколько улиц расходятся в стороны от общего центра. Таким образом выстроены многие старинные города, например Новгород и Москва. На планах старой части этих городов видно, что улицы, подобно лучам, разбегаются от крепости-кремля, стоящего посередине.

Очень часто славяне лесной полосы селились на берегу озера или реки. В этом случае избы выстраивались вдоль берега в ряд; такие деревни этнографы называют «рядовыми», или «линейными». Поселения с подобной планировкой прослеживаются начиная с VIII–IХ веков. Как и в последующие времена, наши предки умели точно вписаться в гармонию природы, не увеча её делом своих рук, но украшая. Если селение ставилось на высоком речном берегу (чтобы не достал паводок), избы обращались к воде (как правило, к югу, на «красную», солнечную сторону) лицевой стороной – «челом». Если же для селения был облюбован низкий, широкий берег спокойного водоёма, избы обычно обращались к воде тылом, а между ними и берегом располагались огороды, спускавшиеся вниз. Эти черты и посейчас ещё видны в планировке старинных русских деревень, поскольку тип русской деревни, как говорят учёные, складывался именно в те отдалённые времена.

Мостовая

Совсем недавно в моде были рассуждения об «отсталости», «косности» и чуть ли не «дикости» допетровской Руси. Одной из примет этой «отсталости», укоренившейся в литературе, считалась непролазная грязь, якобы царившая на улицах древнерусских городов в непогоду. Однако учёные утверждают: без элементарного благоустройства городские поселения просто не могли бы нормально жить, тем более – развиваться. И действительно: при раскопках были обнаружены инженерные сооружения городского хозяйства, восходящие едва ли не к самому моменту зарождения городов.

Сооружения эти весьма примечательны.

Самые древние из них – это мостовые. Ранние мостовые Новгорода были уложены в 938 году; между прочим, вещей древнее Х века в Новгороде пока не обнаружено. Нет там и более древних мостовых, однако конструкция 938 года не оставляет сомнений, что у их строителей – «мостников» – был уже богатый опыт в делах подобного рода. К тому времени выработалась и наиболее рациональная конструкция: вдоль улицы укладывали три продольные лаги (две по бокам, одну посередине – на расстоянии около 1,5 м друг от друга), сверху же настилали деревянные плахи. Врубая в лаги, плахи тщательно подгоняли одну к другой, чтобы не было щелей, чтобы они не разъезжались и не шевелились под ногами пешеходов, под копытами коней и колёсами телег. Ведь это могло привести к серьёзным увечьям. Иногда поверх плах по бокам укладывали дополнительные продольные брусья наподобие современных поребриков, чтобы колёса не соскальзывали с мостовой.

Конструкция мостовой

Применяли и другую конструкцию. Она была более трудоёмкой и требовала больше дерева, зато позволяла совсем избежать тряски при езде. В этом случае на нижние лаги укладывали круглые брёвна, иногда даже не очищенные от коры, а поверх настилали доски, располагая их вдоль улицы.

Уже в ХI веке за состоянием мостовых присматривали особые мастера, производившие в случае надобности мелкий ремонт и получавшие за это плату. А ещё через двести лет в Новгороде был разработан специальный документ – «устав», распределявший площадь мостовых, которые должны были мостить и чинить за свой счёт разные должностные лица и корпорации – например, объединения ремесленников. В ХVI веке в Москве плату за мостовые собирали со всех жителей, вдоль чьих дворов они проходили…

Так работали мостники в Древней Руси

Когда от сырости и времени мостовая прогнивала, настилали новую, причём чаще всего – прямо поверх старой, не снимая досок, не выкорчёвывая вросших в землю лаг. Раскапывая улицы, просуществовавшие несколько веков, археологи обнаруживают целые «слоёные пироги» мостовых. В Новгороде такие «пироги» насчитывают до тридцати слоёв! Интересно, что между пластами брёвен и досок учёные обнаруживают целые залежи… ореховой скорлупы. Тогдашний лес изобильно снабжал людей своими плодами: для наших далёких предков калёные лесные орехи играли ту же роль, что для нас – подсолнечные семечки или жевательная резинка, только были существенно полезнее и вкуснее последней.

Мосты и причалы

В глубокой древности зародились и традиции строительства мостов. Через узкие речушки наводили лёгкие мосты-«лавы» (вспомним «лавку») из двух-трёх рядов брёвен, опиравшихся на сваи. Для удобства пешеходов не забывали и о перилах из жердей. Иногда сваи вбивали прямо в дно, иногда опорой для них служили тяжёлые дубовые колоды, специальными штырями укреплённые на дне. Учёные предполагают, что такая конструкция, помимо прочего, позволяла легко разбирать мост – не только при нападении врага, но и, например, на зиму, чтобы его не унесло и не разбило при ледоходе.

1. Книжные лавочки на Спасском мосту в Москве в XVII веке. С акварели А. М. Васнецова.  2. Консольный мост через реку Сию. Архангельская область. XIX век.  3. Мост на городнях через реку Кену. Архангельская область. XVIII век 

Более солидные водные препятствия требовали, понятно, и более основательных сооружений. Постоянные мосты, такие как Великий мост через Волхов в Новгороде, опирались на самые настоящие быки – городни. Судя по некоторым сохранившимся остаткам, городни древнерусских мостов представляли собой деревянные срубы треугольной формы, которые опускали в реку, располагая одной из вершин против течения, и укрепляли дополнительными брёвнами, наклонно врытыми в дно. Изнутри сруб набивали камнями, а сверху устанавливали особо длинные брёвна, чтобы уменьшить нагрузку на пролёт. Великий мост в Новгороде, сооружённый не позже начала ХII века (в 1153 году его уже чинят), насчитывал почти тридцать городен. Титаническая работа!

Знала Древняя Русь и наплавные мосты. Их устраивали на плотах, реже – на лодках. Звенья скрепляли толстыми канатами. Такие мосты можно было разводить, пропуская суда, идущие по реке. Или, наоборот, использовать как препятствие для неприятельских кораблей.

Большие, широкие мосты были одним из самых бойких мест средневекового города. Прямо на мосту стояли лари, лавки, палатки, вовсю шла торговля. Тут же рядом женщины полоскали бельё, обменивались новостями…

Если же мост, как в Новгороде, соединял собою разные городские концы (нередко соперничавшие!), мост превращался в арену бурных политических страстей. Здесь происходили ожесточённые выяснения отношений, столкновения, драки, случалось – кого-то сбрасывали вниз, в воду!

С очень ранних времён делались на Руси и причалы – «пристанища», к которым могли подходить лодки и корабли. А вот настоящие деревянные набережные начали устраивать сравнительно поздно, только тогда, когда стала уже ощущаться земельная теснота и паводки, разрушавшие берега, превратились в проблему. Так, в Москве самая древняя набережная относится к ХV веку.

Дренаж и водоснабжение

Другой проблемой многих городов лесной полосы была значительная влажность грунта. Даже кремли-детинцы, которые строили обычно на высоких местах, включали заболоченные участки с родниками. Эти родники давали питьевую воду, что было весьма актуально во время осад, но лишняя сырость была ни к чему. Поэтому вскоре после возникновения городов в них появились дренажные сооружения.

Первоначально для этой цели устраивались канавы, иногда укреплённые жердями и плетнём и обязательно укрытые сверху, чтобы избежать засорения.

1. План древнерусской дренажной системы. 2. Отстойная бочка

Они отводили излишние грунтовые воды в большие отстойные бочки, специальные колодцы или просто в реку. С ХI века в Новгороде стали применять самые настоящие трубы, сделанные из брёвен, расколотых вдоль, тщательно выдолбленных и вновь скреплённых с помощью берёсты. Впервые обнаружив эти мастерски изготовленные трубы, археологи сначала приняли их за… водопровод!

Колодцы в древнерусских городах сперва делались только внутри крепостей – на случай осады. В летописи рассказывается, как изголодавшиеся защитники города, собрав последние съестные припасы, опустили в колодцы бочки с киселём и медовым напитком, после чего пригласили осаждающих на переговоры и без большого труда убедили их в том, что земля, мол, «сама кормит» горожан, а значит, взять их измором невозможно!

В мирное время воду для домашних нужд брали из реки. Однако потом города начали разрастаться, ходить стало далеко, да и реки постепенно утратили былую хрустальную чистоту. Тогда и принялись делать повсеместно колодцы.

Древнейшие колодцы обязаны своим названием «колоде» – древесному стволу, желательно дубовому, выдолбленному и углублённому в землю до водоносного слоя. В таких «колодезях» зимний лёд сохранялся чуть не до середины лета. Со временем появились и другие конструкции. Если вода располагалась неглубоко, колодец мог представлять собой ничем не укреплённую яму. Чаще, однако, его стены выкладывали горбылём или опускали в землю сруб. Существовало несколько способов возведения такого сруба. В случае, когда глубина колодца была невелика, сруб наращивали сверху, одновременно подкапывая его снизу и предоставляя сооружению оседать под собственной тяжестью. В колодцах значительной глубины сруб наращивали снизу, вставляя через каждые несколько брёвен одно подлинней, чтобы надёжно удержать конструкцию на месте и облегчить её последующий ремонт.

Детали древнерусских водоотводных сооружений

Большинство древнерусских колодцев, построенных таким образом, книзу расширялось, имело форму бутылки. Они хорошо накапливали воду, однако, свалившись туда, выбраться было весьма затруднительно. Поэтому верхнюю часть сруба (а крепостные колодцы бывали размером 4х4 м!) делали достаточно высокой и перекрывали настилом, оставляя небольшое отверстие с крышкой. А над колодезем устраивали навес, обычно на четырёх фигурных столбиках, с затейливой кровлей. Колодцы эти служили истинным украшением городских улиц и дворов.

Литература 

Бломквист Е. Э.  Крестьянские постройки русских, украинцев и белорусов (поселения, жилища и хозяйственные строения) // Восточнославянский этнографический сборник. М., 1956. Т. 31. (Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая серия).

Воронин Н. Н.  К истории сельского поселения феодальной Руси: погост, свобода, село, деревня. Л., 1935.

Воронин Н. Н.  Крепостные сооружения // История культуры древней Руси. М.; Л., 1948. Т. 1.

Древнерусские  города. М., 1981.

Дубов И. В.  К проблеме «переноса» городов в Древней Руси // Генезис и развитие феодализма в России: Проблемы историографии. Л., 1983.

Дубов И. В.  Города, величеством сияющие. Л., 1985.

Карлов В. В.  О факторах экономического и политического развития русского города в эпоху средневековья: (К постановке вопроса) // Русский город: Историко-методологический сборник. М., 1975.

Куза А. В.  Фортификация // Древняя Русь: Город. Замок. Село. М., 1985.

Куза А. В.  Малые города Древней Руси. М., 1989.

Ляпушкин И. И.  Славяне Восточной Европы накануне образования древнерусского государства // Материалы и исследования по археологии СССР. 1968. Вып. 152.

Нерознак В. П.  Названия древнерусских городов. М., 1983.

Рабинович М. Г.  Деревянные сооружения городского хозяйства в Древней Руси // Средневековая Русь. М., 1976.

Рабинович М. Г.  Очерки этнографии древнерусского города: Горожане, их общественный и домашний быт. М., 1978.

Рабинович М. Г.  Очерки материальной культуры русского феодального города. М., 1988.

Соколова М. А.  К истории слов «город» и «град» // Учёные записки Казанского педагогического института. 1970. Вып. 77.

Успенская А. В., Фехнер М. Ф.  Поселения Древней Руси // Очерки по истории русской деревни Х—ХIII веков. М., 1956. (Труды Государственного Исторического музея. Вып. 32).

Фадеев Л. А.  Происхождение и роль системы городских концов в развитии древнерусских городов // Русский город: Историко-методологический сборник. М., 1975.

Фроянов И. Я., Дубов И. В.  Основные этапы социального развития древнерусского города (IХ—ХII вв.) // Древние города: Материалы к Всесоюзной конференции «Культура Средней Азии и Казахстана в эпоху раннего средневековья». Л., 1977.

Янин В. Л., Алешковский М. Х.  Происхождение Новгорода: (К постановке проблемы) // История СССР. 1971. Вып. 2.

Мой род – моя крепость



«Родовой строй разлагался…»



О роде, об отношениях родства у древних славян в научной литературе (если только она не посвящена специально данному вопросу) упоминают обычно вскользь, мельком, как-нибудь так: «В IХ веке родовой строй у восточных славян уже разлагался…» Далее учёные обычно переходят к разбору юридических тонкостей, зафиксированных в памятниках древнерусского права, например порядка наследования. Это позволяет сопоставить славянскую общину тех времён («вервь», «печище», «мир») с образцами, известными из «классической» древности: римскими, греческими, западноевропейскими, но, к сожалению, проливает очень мало света на обычные родственные взаимосвязи, имевшие место в повседневном быту наших предков. Эти отношения выступают на первый план разве только тогда, когда речь идёт о каком-нибудь князе. В самом деле: от того, кому из многочисленной родни он приходился сыном, братом или племянником, непосредственно зависели его права на «стол» в том или ином городе, а если город был достаточно велик – то до некоторой степени и судьба страны. Однако не все ведь были князьями!

Обратимся к художественной литературе. В исторических романах зачастую читаем, как молодой герой – славянин «былинных» времён – уходя из родительского дома на подвиги, в лучшем случае кланяется «отцу—матери», которые, в свою очередь, вполне довольствуются заявлением сына, что он, дескать, уходит «долю искать». Ни дать ни взять современная семья и выросший сын, уезжающий в другой город учиться… Но может ли быть, чтобы родственный коллектив, существовавший тысячу лет назад, ничем не отличался от нынешнего?

Получается, что мы, читатели, так и не имеем достоверной и доступной нашему пониманию картины семейной жизни славян – ни в научных изданиях, ни в художественных.

Крестьянские игрища. С миниатюры XIII–XIV веков 

Учёных можно понять. У них свои цели и задачи, а книги они пишут чаще всего для того, чтобы рассказать об открытиях, подытожить опыт работы, высказать свою точку зрения в научном споре. Эти книги написаны специалистами для таких же специалистов. Нам с вами было бы очень сложно в них разобраться.

Авторы же, создающие описания наподобие приведённого выше, возражают, что, мол, исторические детали – не главное, что роман не об этом и так далее. Не очень ясно, правда, какое отношение к истории имеют подобные произведения…

Как же выяснить, действительно ли только князья (впоследствии – цари) и другие знатные люди должны были жить с постоянной оглядкой на многочисленную и могущественную родню (достанется ли наследство, дадут ли жениться на той, которую полюбил, или навяжут немилую, но родовитую?), а у простых людей всё было «просто»? Или опять, как часто утверждают люди, не знающие, где находится библиотека, «об этом очень мало известно»?

Между тем, если начать внимательно листать научные книги, – оказывается, всё не так уж и безнадёжно. Что такое родовой строй, который к VIII–IХ векам у наших предков якобы почти «разложился»?

Это такая форма общественного устройства, при которой вся жизнь отдельного человека определяется жизнью его рода – большой семьи, состоящей из нескольких поколений родственников. Они живут под одной крышей или в тесном соседстве, сообща трудятся и сообща потребляют продукты своего труда.

Подобный род, «сидевший» в дебрях нехоженого леса (покрывавшего тогда большую часть Русской равнины), находился, как мы бы теперь выразились, на полном самообеспечении. Пищевых излишков было немного, но никто и не голодал. А нужда в посуде, одежде, орудиях труда полностью удовлетворялась изделиями домашнего ремесла. Торговать такой «экономической единице» было особо нечем и, главное, незачем. Это значит, что род не очень-то интересовался не то что чужеземцами, но даже и ближайшими соседями, кроме тех случаев, когда вставал вопрос о невестах для юношей или о женихах для девушек. Земля и имущество находились в общей собственности членов рода; бедность или богатство были делом неслыханным.

Сходные порядки существовали в древности у всех народов Земли, а у некоторых сохранились и по сей день. Большими семьями живут там и тогда, где «малой» семье (муж, жена и маленькие дети) трудно выжить одной, без опоры на многочисленных родственников.

К VIII–IХ векам родовой строй у древних славян в самом деле уходил в прошлое. Изменившиеся условия жизни, возросшая производительность труда привели к тому, что большая семья всё чаще стала распадаться на малые, каждая из которых жила своим отдельным хозяйством. Появились города, где встречались и соседствовали люди не то что из разных родов, но даже и из разных племён, а то и вообще «из-за моря». Усиливалось разделение на богатых и бедных…

1. Работающий и отдыхающий крестьяне. С рисунков XIII и XIV веков.  2. Лопата деревянная. XI век.  3. Лопата с цельножелезной лопастью. XIII век.  4. Мотыга цельнодеревянная. XIII век.  5. Мотыга железная. XII–XIII века.  6. Железная оковка для деревянных лопат. XII век.  7. Вилы деревянные. XI век 

Таким образом, род перестал быть главнейшим фактором, определявшим жизнь всего народа и каждого человека. Но от этого род никуда не исчез, не был раз навсегда «отменён» и позабыт. В условиях родового строя, как пишут учёные, прошла большая часть истории человечества. Род – объединение по признаку родства – самая древняя разновидность общественной организации, с которой познакомился человек. И пожалуй, наиболее живучая. Общественное здесь тесно смыкается с биологическим: пытаться отменить род – почти то же самое, что пытаться отменить явление природы. Подобные попытки, впрочем, предпринимались. И неизменно приводили к трагедии.

Нас и наши нынешние семьи, совсем крохотные по меркам древних, связывает с совершенно чужими людьми такое количество разнообразнейших отношений (дружеских, экономических, религиозных и так далее), которое нашим пращурам не могло даже присниться. Тем не менее и на этом фоне родство занимает особое место.

Кого во все века считали и считают обиженным судьбой, самым обездоленным и достойным жалости? Сироту – человека, по тем или иным причинам лишённого родственников. К кому, случись беда, в первую очередь обращаются за подмогой? К родственникам. А тот, кому доводилось сидеть за большим и шумным столом рядом с родителями, тётями, дядями, братьями, сёстрами, племянниками и иной роднёй – полон дом народу, и все родственники! – тот подтвердит, что за подобным столом царит совершенно особая атмосфера. И нет напасти хуже, чем семейный разлад, не говоря уж о кровавом раздоре между роднёй… «Братоубийственная война» не случайно звучит особенно страшно, хотя не бывает на свете нестрашной войны. Да и просто поссориться с родственником как-то обиднее, чем с чужим человеком!

И всё это через тысячу с лишним лет после того, как родовой строй у славян, по утверждению знающих своё дело учёных, разложился!

И даже более: исследователи не сомневаются, что лучше всего идут дела у коллектива, который схож с дружным родственным кланом. Достаточно вспомнить выражение «отец-командир» или лозунг процветающих фирм: «Весь персонал – одна семья!» А также «семьи» мафии – неистребимо живучей преступной организации…

Большая семья

О жизни древнеславянского рода когда-то пытались судить на основании порядков, бытовавших в крестьянских большесемейных общинах старой России. В этих семьях бывали нередки забитые, бессловесные невестки, которых всячески обижали деспотичные, властные свёкры (им не смели перечить даже взрослые, женатые сыновья!) и «лютые», по выражению народной песни, свекрови. Несчастные невестки с годами превращались в таких же «лютых» старух: «Я всех слушалась, а вот пусть-ка теперь передо мной другие попляшут!»

1. На пашне. С миниатюры Жития святого Сергия Радонежского. XVI век.  2. Пахарь. С фрески монастыря Воронец. XVI век.  3. Жнец. С фрески того же монастыря. XVI век.  4. Борона-суковатка

Однако потом учёные поняли, что род, как и всё на свете, со временем изменяется. В предыдущей главе уже было сказано, что с повышением производительности труда большие семьи постепенно распадаются на малые – для каждодневного выживания становится не нужен большой коллектив. Но когда условия жизни почему-либо меняются в худшую сторону (допустим, происходит переселение на новое место или верховная власть резко увеличивает поборы), малые семьи родственников зачастую вновь сплачиваются в большую. Происходили такие события и в России. Вот и оказывается, что при некотором внешнем сходстве крестьянская большая семья ХIХ века совсем не является прямой наследницей древнеславянского рода: это относительно новое образование. Остаётся только благодарить учёных-этнографов за то, что они исследовали народы, славянские и неславянские, у которых по разным причинам сохранились исконные родственные отношения, позволяющие нам судить о жизни наших далёких предков.

Как указывают историки, в глубокой древности человек воспринимался другими людьми не столько как отдельная личность, сколько как член определённого рода. Все слышали поговорку: «По одёжке встречают…» – но мало кто, кроме учёных, помнит теперь, что она явилась к нам из тех далёких времён, когда узор, покрой и расцветка одежды (см. об этом подробнее в разделе «Одежда») однозначно говорили, из какой местности тот или иной человек, из какого он племени, из какого рода. Зачастую этого хватало, чтобы немедленно решить, как следовало вести себя с незнакомцем. Ведь у каждого рода имелась вполне определённая репутация: одни славились честностью и благородством, другие были известны задиристым нравом. И лишь потом, близко познакомившись с человеком, оценив его личные качества, его «провожали по уму»…

Ни о какой власти мужа над женой, а значит, и о жестоком, деспотическом отношении к ней в древнем роду не могло быть и речи. Власть и деспотизм начинаются тогда, когда имеет место имущественное неравенство – иначе с какой бы стати женщина безропотно сносила обиды? Между тем члены рода, как уже говорилось, владели всем сообща. А кроме того, в ту пору ещё жива была память о матриархате – периоде в истории человечества, когда главное значение в повседневной жизни имели психические качества, присущие именно женщинам: уравновешенность, рассудительность, стремление умножать и хранить, а не разрушать. Конечно, не следует думать, будто при матриархате женщины охотились и валили лес, а мужчины сидели дома с детьми. Вероятнее всего, разделение труда было таким же, что и в позднейшие эпохи, ведь разница в физических возможностях была та же, что и теперь. Просто первобытный мужчина, которого мы привыкли считать «диким и грубым», гораздо лучше своего теперешнего собрата понимал, чем в действительности является Женщина для человечества (см. также главу «Женщина, Космос и украшения»). Мужчина считал себя хранителем и защитником Женщины – золотого фонда человечества, а вовсе не её «повелителем и господином». «Смена власти» произошла гораздо позже – когда человечество выучилось воевать. Надо думать, к тому времени, когда оно наконец поумнеет и будет окончена последняя война, в правительствах станет куда больше женщин…

Иногда приходится слышать, будто матриархат – это вообще выдумка. Не могло, дескать, такого быть никогда. Однако послушаем специалистов: по их мнению, явным пережитком матриархата служит, в частности, «гиноцентрическая» система терминов родства. Говоря простым языком, это значит, что точкой отсчёта родственных отношений является женщина (об этом подробнее – в следующей главе).

Или вот иной пример. В историческую эпоху главой семейной общины оказывается чаще всего уже мужчина. У русских он называется «большак», «набольшой», «старшой» и так далее. У южных славян это «домачин», «домакин», «господарь», «главатарь» и тому подобные, что в переводе, кажется, не нуждается. Термины, существующие в других языках, тоже в основном имеют значение «глава дома», «старший». Так вот, непременной спутницей большака была большуха («старшая») – главная женщина в доме. Она заправляла хозяйством внутри дома и вообще всем, чем ведали женщины. И в этой сфере большак без её согласия не мог ничем распоряжаться! Почёт и уважение, оказываемые большухе, также являются, по мнению учёных, прямым наследием матриархата.

После смерти мужа энергичная и деловая большуха нередко становилась главой рода – даже при наличии взрослых сыновей, имеющих свои семьи. Порою передача власти происходила и при жизни большака. Случалось и так, что семью возглавляла незамужняя девушка – были бы смётка да ум. Такие случаи отмечены этнографами, и где! На Кавказе, который в нашем обыденном понимании – сущий «заповедник» воинственных и властных мужчин!

Учёные пишут: наблюдения за внутренней жизнью большой семьи часто развеивают миф о приниженном положении женщины в той или иной стране, где силён традиционный уклад.

Во многих индоевропейских языках род обозначается словами, происходящими от древнего корня «ген» – «рождать». В словарях русского языка можно найти немало заимствований, например: «ГЕН» – материальный носитель наследственности; «ГЕНеалогия» – раздел исторической науки, изучающий происхождение и связи отдельных родов; «ГЕНератор» – устройство, производящее, «порождающее» некоторый продукт или энергию; «ГЕНетика» – наука о законах наследственности и изменчивости видов, «ГЕНиталии» – органы размножения. А также «ГЕНоцид» – истребление людей по классовым, расовым, национальным или иным мотивам…

Сам русский язык для обозначения рода также взял древнейшее индоевропейское слово, имевшее значение «расти, умножаться, процветать». О производных, возникших из этого корня, об именах и функциях некоторых славянских Богов можно прочесть в главе «Род и Рожаницы».

Изделия городских гончаров Древней Руси: 1, 2 – корчаги, 3 – горшок с одной ручкой, 4, 7 – корчажцы, 5 – кувшин, 6 – жбан 

Большак и большуха древности (в отличие от позднейших времён) не были самовластными правителями семьи. По наблюдениям учёных, они осуществляли лишь исполнительную власть. При этом, распоряжаясь трудом домочадцев, глава семьи не лежал весь день на лавке: он сам был первым работником и в любом деле показывал пример. Важнейшие же вопросы, касавшиеся хозяйственной деятельности и личной жизни членов рода (скажем, вопросы брака) обсуждали и решали на семейном совете; этот-то совет и был высшей властью в семье. На совете мужчины и женщины имели равное право голоса, и весомость каждого голоса определялась лишь мерой личного авторитета.

В таком роду невозможно вообразить себе ни всеми забытых, брошенных стариков, ни покинутых детей – стыд и позор современного «развитого» общества. Все дети, мальчики и девочки, находились сперва под присмотром женщин (в некоторых больших семьях Грузии в общем доме насчитывалось до двадцати пяти люлек), а по достижении определённого возраста (см. главу «Взросление») мальчики поступали под опёку главы семьи, девочки же – в ведение большухи.

Надо ещё учесть, что, согласно законам мифологического мышления, родственниками не рождались. Каждый новорожденный непременно проходил обряды принятия в семью (см. главу «Рождение»). Но зато, однажды пройдя их, он становился членом накрепко спаянного коллектива, из которого его могли вырвать лишь какие-то чрезвычайные обстоятельства. Смерти, кстати, это было не под силу: умершие предки, как считалось, незримо продолжали жить рядом с живыми, помогая им и храня от беды…

Слово «изгой», которым обозначали славяне ушедшего от родни человека, происходит не от слова «изгонять», как это на первый взгляд кажется, а от древнерусского «гоить» – «жить, пользоваться уходом». Былинное приветствие: «Ах ты гой еси…» – является, таким образом, не простым набором звуков, а вполне осмысленным пожеланием: «Будь здоров!». «Изгой» же – буквально «лишённый жизни», вычеркнутый из жизни. Таких «вычеркнутых» называли ещё «извергами», оттого что род «извергал» их из себя. Легко предположить, что от отчаяния и безысходности такие люди нередко обращались к разбою: наверное, не случайно в современном русском языке «изверг» – это жестокий, безнравственный человек. Живёт, однако, и выражение «изверг рода человеческого» – некто, своими делами лишивший себя звания человека…

В едином хлебе

Учёные пишут, что понятие о роде, о большой семье, по мысли наших предков, включало сразу три связанные между собою категории единства: единство жилища, единство хозяйственное и, конечно, единство происхождения, то есть собственно родственную связь.

Это последнее подразумевается само собой: кажется, о чём ещё говорить? Но, как всегда, стоит копнуть чуть-чуть поглубже, как обнаруживается множество проблем и выясняется, что мы «знаем только, что ничего не знаем». Оказывается, например, существуют разные системы родства!

Этнографы делят их на четыре группы: «английскую», «гавайскую», «ирокезскую», «арабскую». Чем они различаются? Представьте себе – обозначениями тёток по отцу и по матери. В «английской» системе родства обе тётки называются одним словом, но не так, как мать. В «ирокезской» системе мать и тётка – сестра матери обозначаются одним словом, сестра отца – другим. В «арабской» существует свой термин для матери и для каждой из тёток. И наконец, в «гавайской» системе и мать, и обе тётки именуются одинаково!

Любознательный читатель теперь сам без труда определит, какая система родства принята у народа, к которому он принадлежит. Ибо, если учёные дали системе наименование «английской», это не значит, конечно, что она присуща лишь англичанам.

Способы «исчисления» степени близости родственников ещё и меняются с развитием общества, так что каждый народ в разные времена выбирал себе ту систему, которая наилучшим образом подходит для условий его жизни. Об этом будет подробнее рассказано несколько ниже, при обзоре некоторых славянских терминов родства.

Что касается единства жилища, во многих случаях оно хорошо прослеживается археологически: сперва древние народы строили большие дома – один на весь род. Затем большие дома сосуществовали с малыми (для славян этот период приходится на VII–VIII века: именно тогда родовой строй у них и разлагался), и, наконец, начинают преобладать малые дома – по одному на семейную пару. Но, как водится, исчезнув из жизни в качестве материального предмета, большой дом и не думал исчезать в языке.

Образцы древней глиняной лепной посуды: 1 – горшки (VIII–X века), 2 – черпак, 3 – миска 

Начать хотя бы с того, что латинское «домус» (наш «дом» происходит от того же корня) означает не что иное, как большую семью. Зато латинское слово «фамилия» связано с понятием «жилище». Дескать, где и жить роду, как не в общем доме? А на Руси главу семейства именовали «домостроителем», и это вовсе не значило, что он всё время с топором в руках возводил новые избы: он поддерживал в семье и хозяйстве «строй», то есть порядок. «Домострой», знаменитый литературный памятник ХVI века, представляет собой сборник житейских наставлений и поучений по части хозяйства, а не архитектурное руководство. Когда же мы говорим «правящий Дом», «дружить домами», – речь опять-таки идёт не о сооружениях, а о семьях!

1. Пахота сохой. С миниатюры XVI века.  2. Русские сохи

И точно так же, как и большой дом, у многих народов давно кануло в прошлое, но осталось в языке понятие о хозяйственном единстве родственного коллектива. Об этом свидетельствуют хотя бы «купщина» и «скупчина» южных славян. Таким образом, «Скупщина» – название верховного органа власти государства Югославия – можно трактовать как «большой семейный совет». (Собственно «совет» и родственное ему «вече» трактуются этимологами как «обсуждение», «совместный разговор».)

1. Сцена уборки урожая. С миниатюры XVI века (?).  2. Новгородские грабли. XII–XIV века. Реконструкция 

3. Древнерусские серпы. 4. Коса с рукоятью. XIII век.  5. Косы. X–XIII века 

Общность имущества, вплоть до общего очага и общего котла с пищей, окрасила названия большой семьи у различных народов Кавказа, у чехов и поляков (по-польски большая семья – «хлебоедцы»). В некоторых древнерусских документах о родственниках говорится: «в едином хлебе, в одном дыму»…

Схемы изготовления орудий труда и оружия. 1. Нож: а – многослойная сварка, б – торцовая сварка, в – косая наварка стали, г – цельностальные, д – наварка стального лезвия на дамаскированный корпус. 2. Меч: а, б, в – разные способы наварки стального лезвия, г – наварка стального лезвия на дамаскированный клинок, д – цементация: I – железо (феррит), II – цементация, III – сварка железа и стали, сварной шов 

Наверное, именно здесь истоки древнего языческого обычая, о котором упоминается в главах «Истоки гостеприимства» и «Свадьба»: люди, вместе отведавшие пищи, в дальнейшем считали друг друга родственниками. И вот что любопытно. Автору этих строк довелось однажды просматривать научную статью, посвящённую папуасам Новой Гвинеи. Так вот, у одного из местных племён родичи обозначаются словом, которое переводится на русский язык как «те, кто вместе ест мясо»; жён, по мнению племени, следовало брать только от тех, «с кем мы не едим мяса». И вспомнилось, что на другой стороне земного шара – у нас в России – ещё в ХIХ веке полным непотребством считалось жениться на «тех, с кем вместе едят». Вот так!

Мой род – моя крепость

В главе «Границы во времени» довольно подробно рассказывается о том, что каждый человек во все времена неизбежно являлся и поныне является членом каких-то общественных групп: половозрастных, социальных, религиозных и так далее. Человеку неизменно делается очень не по себе, когда ему приходится покинуть привычную группу – например, когда его отлучают от Церкви, исключают из политической партии (либо он выходит из неё сам), лишают воинского достоинства… Нешуточные страдания происходят и по поводу отсутствия «знакового» предмета, свидетельствующего о принадлежности к группе, – от членского билета до той или иной детали одежды или автомобиля определённой марки…

Даже сейчас разрыв с группой зачастую происходит крайне болезненно и кончается, увы, не только переживаниями. Тут и инфаркты, и самоубийства, и алкоголизм, и наркотики – всё то, что специалисты образно называют катастрофой сознания… А в древности дело обстояло ещё намного серьёзней!

Как пишут учёные, вне своей группы человек не имел ни обязанностей, ни прав. С точки зрения общества, он был никем и даже хуже того: на него смотрели, как на зачумлённого или разбойника, объявленного вне закона (ибо законопослушные граждане – тоже своего рода группа). Его благополучие и жизнь ни для кого более не представляли ценности, а потому он, как правило, очень скоро лишался и того и другого. Соответственно, большинство людей было радо принять законы своей группы и пойти на различные уступки, моральные и материальные, чтобы ни в коем случае не оказаться изгоем, вычеркнутым из жизни. Иногда это называется здоровым коллективизмом, иногда заставляет вспомнить пословицу: с волками жить – по-волчьи выть. Стремление закрепиться в группе может облагородить человека, но бывает и наоборот: смотря какова группа и каков сам человек.

Излишне доказывать, что семья, род тоже представляет собой группу, и притом очень крепкую. И уж если её значение и сейчас для нас весьма велико, то для древнего человека его род определял поистине всё.

Уже не раз говорилось, что при родовом строе (да и много позже) человека рассматривали не столько как индивидуальность, но в первую очередь как члена того или иного рода. Сам человек воспринимал себя так же. Он мог перечислить своих предков на много поколений назад и отдавал себе отчёт, что от него так же произойдут бесчисленные поколения. Группа, стало быть, простиралась не только вширь (ныне живущие родственники), но и в глубину, и во времени (предки и будущие потомки). Когда племя африканских туарегов, в котором жила французская исследовательница, выяснило, что она едва помнит дедушку с бабушкой, её начали жалеть и подкармливать, считая сироткой…

Инструменты сапожно-кожевенного производства (X–XIII века): 1 – сапожная колодка, 2 – шило, 3 – гвоздь сапожный, 4 – нож, 5 – нож для раскроя кожи 

Виды швов: а – наружный, б – выворотный, в – потайной, г – потайной с припуском на край 

Мощную поддержку рода человек чувствовал постоянно. Даже и через много веков после «разложения» родового строя. Случись вражеский набег или стихийное бедствие – и многочисленный род мчался на помощь: отстроить дом погорельцу, приютить обездоленных, поделиться последним. Помогал род и оступившемуся человеку. По законам древних славян, род нёс коллективную ответственность за каждого своего члена – например, платил за правонарушителя штраф или возмещение обиженному, чтобы потом, уже дома, в семейном кругу, по-свойски всыпать провинившемуся: впредь не срами рода! Позже, когда родовую общину сменила соседская, эта функция перешла к ней. А у скандинавов во времена викингов суд вполне мог решить спорный вопрос в пользу человека, который привёл с собой больше родни, – и дело тут не только в том, что родня эта была богата и хорошо вооружена.

Если же совершалось убийство, вступал в силу закон кровной мести, существовавший, о чём иногда забывают, и у славян. При этом было чётко оговорено, какой родственник за какого должен мстить. Но что интересно, эта месть была направлена не обязательно на убийцу, как такового. Мстители старались досадить не столько ему самому, сколько роду, вырастившему злодея. Как же это сделать? А вот как: истребить самого лучшего, самого уважаемого и знаменитого человека…

Мы привыкли возмущаться «диким обычаем» и при этом почему-то упускаем из виду, что в ту пору не существовало ни милиции, ни полиции, ни прокуратуры, а вождь (князь) с его правосудием был, как правило, далеко. Между тем возможность кровной мести служила серьёзным сдерживающим началом. Каждый человек знал, что отвечает не только за себя одного – его необдуманные поступки неотвратимо навлекут беду на весь род. Поэтому глубоко не правы те, кто считает, будто, следуя законам кровной мести, люди только и делали, что резали друг дружку. Подобное начинает происходить как раз тогда, когда рушатся привычные связи…

Никто не хотел срамиться перед родственной группой – как перед ныне живущими, так и перед умершими и теми, кто ещё не рождён…

Окончательно ли ушёл в прошлое страх перед авторитетным мнением рода? Отнюдь. До сих пор не случайно вызывают в школу родителей двоечников: в присутствии родни (если только ещё не вконец потеряна совесть) тех почему-то гложет такой стыд, которого никак не могут внушить строгие учителя. А вот другой пример, посерьёзнее. В одном российском городе появилась группа мелких преступников – выходцев из южной республики. Не действовали на них ни штрафы, ни кратковременное заключение в тюрьму. Наконец, местное землячество уроженцев той же республики приняло решение: пойманных снимать видеокамерой, а запись показывать в их родных местах. Буквально на другой день хулиганов и след простыл!

Энергичный старейшина, мудрая большуха, дружные, работящие взрослые, ухоженные дети, окружённые почётом старики… член родового коллектива древности жил с полным по тем временам комфортом, вещественным и духовным. Действительно, мой род – моя крепость. Но крепость не только защищает, она способна стать и тюрьмой.

Стерпится – слюбится

Когда сегодня мужчина и женщина собираются пожениться, их первым делом спрашивают: «Любите ли вы друг друга?» Тем самым общество признаёт право двух отдельных личностей соединить свои жизни по индивидуальной склонности – по любви. И не перечесть романтических историй о мужчинах и женщинах, чьё пылкое чувство превозмогло все препятствия, чинимые судьбой, злыми людьми или слишком заботливыми родственниками. Причём наши симпатии полностью на стороне влюблённых: любовь всегда права, как выразился поэт. Личные чувства двоих – вот самое главное. Мы считаем нравственным лишь брак по любви. По расчёту или по настоянию родственников – что может быть отвратительнее?..

Но вот всегда ли так было и всегда ли понятия о нравственности в любви и браке были такими же, как теперь?

Вспомним ещё раз: в условиях родового строя (и много позже) в собственном восприятии и в восприятии общества человек оставался в первую очередь членом рода, а не индивидуальностью. Соответственно, моральными считались только такие поступки, которые способствовали процветанию рода. А это значит, что, если одна большая семья на своём совете решала породниться с другой, обретая тем самым новых друзей и союзников, юноша и девушка должны были вступать в брак, что называется, без разговоров. Именно такое поведение считалось высоконравственным! Вздумай кто-нибудь отказываться и нести всякую чепуху, мол, «не люблю», на него, скорее всего, посмотрели бы косо. А чего доброго – прокляли бы, сделали изгоем, вычеркнутым из жизни. Общество сурово осуждало подобное пренебрежение интересами рода, и, понятно, на это отваживались лишь самые отчаянные и сильные люди. Вот только в большинстве случаев доставалось им не всеобщее сочувствие, как теперь, а наоборот – всеобщая неприязнь.

1. Реконструкция деревянной задвижки и железные ключи к задвижкам такого типа. IX–X века.  2. Обычные железные ключи. IX–X века 

Однако мечта о великой любви, о единственном на всю жизнь спутнике всегда жила в человеческом сердце. Пусть законы повседневной жизни, стоявшие на страже интересов родовой группы, сурово осуждали тех, кто выбрал любовь, но сказания и песни во все времена складывали именно про таких…

Их, впрочем, было немного. Большинство покорялось требованию общественной морали, вступало в брак по выбору старших, и, глядишь, после свадьбы действительно привыкало к «суженому» (или «суженой») и жило до самой смерти, не чая лучшей доли и понятия не имея о том, что же такое Любовь. Стерпится – слюбится, говорит об этом пословица. А о том, к каким трагедиям подчас приводило подобное насилие над чувством, рассказывают бесчисленные народные песни…

Не случайно любая книга, посвящённая традиционной духовной культуре русского народа, изобилует описаниями девичьих гаданий о «суженом». Поскольку свадьбе совершенно не обязательно предшествовали знакомство и любовь, «суженым» становился тот, на кого указывал перст судьбы – совокупная воля двух семейств, надумавших породниться. Инициативу при этом должна была проявить семья жениха, так что девушкам зачастую только и оставалось, что гадать.

Да и личные склонности далеко не в первую очередь определялись душевным влечением. Существовала другая пословица, ныне совсем позабытая: «Женятся ради щей, замуж идут ради мяса». Мужчине требовалась домовитая хозяйка, женщине – добытчик. Эти-то качества, да ещё физическое и умственное здоровье, чаще всего и принимались во внимание, когда совершался индивидуальный выбор. Хотя, конечно, и тут не обходилось без исключений…

Исключения вообще очень занятное дело: пусть говорят, что они лишь подтверждают правило, но интересны-то именно они!

…По мере усиления малой семьи в качестве основной экономической ячейки общества возрастало и значение индивидуальной любви как «уважительного» мотива для вступления в брак. Но лишь до известных пределов. В ХI веке, то есть через несколько столетий после того, как «родовой строй у славян разложился», специальная статья древнерусского закона предусматривала наказание для родителей, чьи дети были вынуждены против своего желания вступить в брак или, наоборот, воздержаться от брака и в результате «учинили что над собою». Если появился такой закон, значит, был и повод…

1. Девушка. С фрески монастыря Воронец. XVI век.  2. Горшки. XII–XIII века.  3. Котел, склепанный из железных пластин. XI–XIII века 

Ну как тут не вспомнить популярную когда-то песню, утверждавшую, что, при всём своём могуществе, «…жениться по любви не может ни один, ни один король»! Все знают, что такое династический брак: наследникам престола подыскивают отвечающих «государственным» интересам спутников жизни, нимало не интересуясь их личными чувствами. Таким образом, с ними поступают совершенно так же, как при родовом строе – с юношами и девушками всякой большой семьи. Знатные и тем более правящие Дома некоторых стран до наших дней сохранили систему отношений, давно исчезнувшую или ослабевшую в среде простого народа. Почему? Дело здесь в бесчисленных запретах (табу), с незапамятных пор окружавших священную персону вождя. Вождям, помимо прочего, предписывалось особенно тщательно придерживаться «отеческих» традиций, ибо, как не раз уже говорилось, по мнению древних людей, традиции эти были завещаны человечеству самими Богами. Вождь же является посредником между Богами и людьми своего племени. И если простой человек чем-нибудь согрешит – Боги могут простить либо попросту не заметить, но если согрешит вождь – всему народу не миновать беды. Оттого-то и «законсервировалось» в знатных семьях многое из того, что давно перестало волновать обычных людей.

…Окажись та французская исследовательница, к примеру, маркизой или герцогиней – она-то сумела бы по достоинству ответить туарегам, когда племя начало расспрашивать её о предках в десятом колене!

«Буревестники» и «гагары»

Рассказ о древнеславянском роде сам собою подвёл нас к разговору о личности и группе, о частом несовпадении их интересов. Экскурс в глубины истории, таким образом, соприкоснулся с областью социальной психологии. Тема эта столь интересна и велика, что, прежде чем перейти к разбору некоторых славянских терминов родства, сделаем маленькое отступление.

Заглавные буквы рукописей. XII век 

В «Песне о Буревестнике» М. Горького говорится о глупых, жирных, трусливых гагарах, не любящих бурь. И о смелых буревестниках, приветствующих шторм. А между тем такие «гагары» составляют большую часть всякого нормального человеческого общества, не взбаламученного войной или переворотом. Эта часть населения обычно довольна существующим положением дел или худо-бедно мирится с ним – во всяком случае, не стремится к революционным переменам, предпочитая стабильность. И если подумать, получается, что именно на «гагарах» держится мир. Они сеют хлеб и лепят горшки, пасут скот, охотятся и торгуют – словом, делают что-то для общества и что-то получают взамен. Поэтому учёные называют их «структурой».

Однако во все времена рождались и рождаются люди, никак не вписывающиеся в «структуру». Всегда кто-то «шагает не в ногу», не укладывается в рамки, не признаёт запретов и ограничений – вплоть до юридических и религиозных законов. Их называют белыми воронами, еретиками, диссидентами, деклассированным элементом. Они не подчиняются существующим порядкам и желают их изменить, а в своём кругу провозглашают «свободу, равенство, братство»… Эту часть человечества учёные называют «коммунитас» – от слова «общий».

Лучше они или хуже «структуры»?.. Кто они – передовая часть общества или его отбросы? Избранники или отверженные? Кто нам симпатичней: законопослушный крестьянин, ремесленник, торговец – или вольный разбойник, пират (многие читали про капитана Блада), революционер, хиппи, рокер?

«Песня о Буревестнике» однозначно отвечала на этот вопрос… Однако минуло время, и оказалось, что одной «бурей» жить невозможно.

Без каждодневного труда «гагар» общество рухнет, как здание, в котором сгнили несущие балки. С другой стороны, если все будут беспрекословно слушаться родителей, начальников и правителей, подобно роботам соблюдать все правила, – общество лишится «закваски» новых идей, перестанет развиваться, окажется в тупике. Вывод: того и другого должно быть в меру. Чтобы общество не гнило в «застое» и не срывалось в «штопор» кровавого хаоса… Нас хотели сплошь сделать «буревестниками» и начали с того, что почти под корень истребили «гагар». Результат известен…

Видимо, истина состоит в том, что нормальному здоровому обществу равно нужны все его дети: люди-валуны, люди-колючки и даже люди – ёлочные игрушки, живущие как бы ни для чего, «для красоты».

Изображения горожан в заглавных буквах рукописей. XIV век 

И ещё: самые интересные приключенческие книжки, конечно, пишутся про «буревестников». Но наяву жить безопаснее и теплее среди «гагар». Вот и выбирай.

Перед таким выбором неизбежно оказывается любой наш современник. Но ведь точно так же было и в древности!

А что происходит с вольницей «свободных и равных», когда она отделяется от ненавистной «структуры» и начинает жить сама по себе? Оказывается, очень быстро она сама обзаводится «структурой». Вспомним: капитан Блад из книги Р. Сабатини скоро стал командовать кораблём и в конце концов занял губернаторский пост. Монашеские ордена, задуманные их основателями как братства «идейно» нищих (и, соответственно, равных), неминуемо обзаводились хозяйством, смиренные обители превращались в богатые монастыри, а революции порождали бюрократов…

…Несколько коротких глав этого обзора, естественно, никоим образом не исчерпывают всего, что известно учёным о родственных группах и о том, как они изменялись на протяжении столетий. Подробнее об этом можно прочитать в специальной литературе. А теперь попробуем хоть одним глазком заглянуть «внутрь» всем привычных и знакомых русских терминов родства: оказывается, у них тоже есть своя история, долгая, интересная и непростая.

Мать

Бронзовый крестик. IX век 

Когда хотят придать слову «мать» оттенок торжественности, говорят «матерь»: например, «Матерь Божия». И мало кто знает, что при этом мы вовсе не украшаем «первичное» слово, но, наоборот, возвращаемся к исконной, древнейшей индоевропейской форме – «матэр». В некоторых однокоренных словах эта форма прощупывается и поныне, например в словах «материя», «материк» и «матёрый» («матерой») – «сильный, зрелый, старый». По мнению исследователей, слово «матёрый» образовалось невероятно давно и косвенно говорит о том, какое высокое положение занимала женщина в древности, особенно женщина-Мать.

Отец

Как пишут лингвисты в большинстве индоевропейских языков для «отца» существуют обозначения, происходящие от исконного «патэр» (в некоторых, например в английском и немецком, начальное «п» перешло в «ф»). Этимологи спорят о происхождении этого слова. Одни возводят его к корням, имеющим значение «охранять», «защищать» (мужчина – защитник женщины и детей!), другие видят в нём смысл «вождь», «господин», «глава семьи». С этим последним толкованием согласиться трудно, так как родственная терминология уходит истоками во времена матриархата. Поэтому ряд исследователей склоняется к мысли, что «патэрами» в древнем обществе назывались, так сказать, духовные отцы, воспреемники мальчика при его посвящении в юноши – старшие мужчины рода, которые уводили его в мужской дом обучать разным премудростям. Не случайно «патэр» и производные от него во многих языках слова обозначают в первую очередь именно духовного, а не физического отца.

Для обозначения физического родителя существует особый класс слов, производимых от корня «ген» – рождать (об этом корне см. выше, в главе «Большая семья»).

Часть учёных считает, что у славян древний «патэр» со временем превратился в «батю». Считается также, что это слово обозначало прежде не только отца, но и старшего брата, а значит, опять-таки старших мужчин племени – воспитателей юноши, под руководством которых мальчик превращался в мужчину. Нелишне вспомнить здесь и «батюшку» – распространённое название православного священника, то есть всё того же духовного отца.

Собственно славянский «отец» имеет не менее интересную и овеянную древностью историю, чем отдающий латынью «патэр». «Отец» происходит от индоевропейского «атта», с тем же значением. Древняя форма прослеживается, например, в старославянском слове «отний» – «отчий» или в диалектном «безотной» – «безотцовщина».


1. Ручной гончарный круг. XIX век.  2. Гончарный горн. Обнаружен при раскопках в Белгороде.  3. Горн Донецкого городища (в разрезе) 

Наследниками индоевропейского «атта» были, по мнению учёных, такие обозначения отца, как русский «тятя», украинский «тато», латинский, греческий, хеттский «тата», английский «dad» – «папа», «папаша» и другие подобные им. К «патэру» эти слова отношения не имеют.

Ребёнок

Вне зависимости от пола, самых младших членов рода во всех славянских языках называют одним из трёх терминов: «дитя», «ребёнок», «чадо».

По мнению языковедов, общеславянским и, видимо, наиболее древним из трёх является «дитя» и родственные ему слова. Не случайно при этом, что «дитя» – среднего рода, хотя уже в самый момент рождения ребёнка доподлинно известно, кто появился – девочка или мальчик. Более того: филологи пишут, что в самые древние времена словом среднего рода могло называться лишь нечто неодушевлённое в противоположность одушевлённому. Некоторое представление об этом даёт, пожалуй, английский язык. В нём нет грамматического рода, но есть местоимения «он», «она», «оно». Так вот, когда речь идёт о человеке, всегда говорят «он» или «она». Зато о маленьком ребёнке, животном или растении – чаще всего «оно». И точно так же – о неживой природе.

Глиняная кукла. X век 

«Дитя» в буквальном смысле означает «вскормленное». Вероятно, средний род здесь как бы подчёркивает, что «вскормленное» ещё очень мало что умеет, кроме как есть, что «оно» ещё не проявило себя как разумная личность, достойная называться одушевлённой. Вот пример: «детиной» называли в старой России взрослого мужчину, который жил с родителями, по какой-то причине не обзаводясь собственной семьёй, а значит, по тогдашним понятиям, не реализовав себя в качестве полноценного члена общества. И до сих пор, давно забыв исконное значение, при слове «детина» мы неизменно представляем себе нечто здоровенное, не наделённое, впрочем, великим умом.

Отметим, что во многих индоевропейских языках для обозначения молодых существ служили или посейчас служат слова именно среднего рода.

«Ребёнок» (древнерусское «робя», «паробок», русское диалектное «робя», «робятко» – опять средний род! – «робёнок», украинское «парубок» – «парень» и множество родственных слов во всех славянских языках) восходит к индоевропейским корням, означавшим «маленький» (из этого последнего, кстати, развилось самостоятельное обозначение: «мальчик»).

С другой стороны, «ребёнок» («робя») находится в родстве со словами «раб» (рабыню, например, обозначали словом «роба» или «раба») и «работа». Только не следует делать из этого поспешный вывод, будто дети у древних славян были с младенчества перегружены непосильной работой, так сказать не видели детства. Совсем наоборот.

Рабство у древних славян не имело ничего общего с той мрачной картиной, какую историки видят в «просвещённой» древней Греции и особенно в Риме.

Древнерусские деревянные игрушки

Раб у славян не был «живой вещью» в ошейнике и на цепи. Он жил скорее на положении младшего члена семьи: без права голоса, но, по свидетельству древних авторов, сидел с хозяевами за одним столом, пусть и в самом нижнем его конце. Если раб искусно владел ремеслом, он вполне мог завести, как мы бы теперь выразились, своё «дело» и со временем выкупиться из неволи. Мог он и заработать себе свободу каким-то отважным поступком и тем самым пройти посвящение в свободные люди, как мальчик проходил посвящение в мужчины. Женщину-рабыню, кстати, безоговорочно освобождало рождение ребёнка…

Так жили рабы в древности не только у славян, но и у других народов со сходным общественным устройством, например в Скандинавии времён викингов. Произведениям художественной литературы, которые рисуют викингов жестокими рабовладельцами, ни в коем случае верить нельзя.

Слово «чадо» с давних пор вызывало споры между учёными. Одни считали его заимствованием из германских языков («кинд»), другие возражали. Наконец тонкий анализ позволил возвести его к индоевропейскому корню «кен», который поныне присутствует в разных языках в словах со значением «начинать», «новый», «недавний», «молодой».

Само же слово «молодой» (и с ним ещё одно обозначение маленького ребёнка – «младенец») возникло из древнейшего корня «мол» («молоть», «дробить», «размягчать»): речь, таким образом, идёт о чём-то очень маленьком, мягком и нежном, причём предполагается, что качества эти обусловлены возрастом. Недаром же говорят – «нежный возраст»…

Дочь

Слово «дочь» признаётся исследователями таким же исконно древним, как и «мать». В очень похожих формах оно существует во всех без исключения славянских языках – «дочь», «дочерь», «дщерь» (где «дочерь», как и «матерь», сохранило древнейшую форму), а также и в неславянских – например, английском, немецком, норвежском, шведском и датском.

Костяной гребень-расческа с футляром. XI–XII века 

Первоначальный смысл слова «дочь», по мнению этимологов, – «выкормленная», «выпоенная молоком». А если проследить историю слов, образованных от того же корня в разных языках, можно трактовать «дочь» ещё и как «дитя женского пола, слишком маленькое, чтобы иметь своих детей, но способное родить их в будущем».

Действительно, при слове «дочь» мы в первую очередь представляем себе девочку или юную девушку, пока не создавшую своей семьи, – то есть будущую женщину. Хотя на самом деле и старая бабушка – тоже чья-то дочь…

Сын

В отношении «сына» среди этимологов царит редкое единодушие. Происхождение этого слова выяснено учёными давно и споров не вызывает: «сын» значит «рождённый». История этого термина уходит в глубокую индоевропейскую древность; правда, специалисты считают его более молодым по отношению к другим обозначениям родства – таким, как «мать», «отец», «брат», «дочь», «сестра».

Слова, сходные по происхождению и значению с «сыном», существуют во множестве языков, что легко проверить по соответствующим словарям. Интересно, что смысловой оттенок «сына» – «рождённый матерью». Обозначения сына, имеющие смысл «зачатый отцом», возникли, по мнению учёных, существенно позже, во время перехода от матриархата к «отцовскому» роду, и не получили широкого распространения. В качестве примера можно привести разве что латинское «путус» («мальчик», а также, что характерно, «чистокровный»), древнеславянское «пта», «птищь» и всем известное наше «птенец», исконный смысл которого, по мнению учёных, – просто «детёныш», совсем не обязательно птичий. Слово «птица», указывают языковеды, появилось гораздо позже «птенца». А ещё говорят, будто «яйца курицу не учат»!

В общем, любой «человеческий детёныш», увидев голубя или орла, вправе крикнуть ему, немножко подправив Киплинга: «Мы с тобой – одного… корня, ты и я!»

Существуют и интересные обозначения родственников, производные от «сына» и в наше время редко употребляемые. Скажем, «сыновец» и «сыновица» – племянник и племянница по брату, «сыновка» – жена сына (невестка, сноха). Любопытно, что эту последнюю болгары называют «синицей»…

Брат

«Брат» (как и «мать», «отец», «дочь», «сестра») относится к древнейшим индоевропейским терминам родства. Очень схожие слова с тем же значением присутствуют во множестве языков.

Но вот каков был исконный смысл этого слова, до конца так и не ясно. Учёные ХIХ века пытались трактовать его как «защитник», но позднейшие исследования заставили отказаться от этой гипотезы. Мало того. Как ни глубока индоевропейская древность, о которой постоянно упоминается на этих страницах, что-то существовало и в ещё более отдалённые времена, и есть языки (хотя бы венгерский, не являющийся индоевропейским), которые запечатлели куда более архаичный общественный уклад. Так вот, в венгерском и некоторых других языках существуют особые названия для старших и младших братьев, а также сестёр. Считается, что обозначения «брата вообще» и «сестры вообще» возникли исторически достаточно поздно. Поэтому, как пишут учёные, слово «брат» в древности, вероятнее всего, значило «лицо мужского пола, член рода одного со мной поколения».

1. Ручная мельница. XI–XII века.  2. Напильник по кости. XIV век.  3. Лучковое сверло. XI–XII века.  4. Рашпиль. XII век 

Зато производных от «брата» и в древнеславянском, и в русском языке не перечесть. Назовём лишь некоторые. Например, в наших летописях можно встретить такие слова, как «братана», «братична», «братучада» – дочь брата, «братанич», «братучадо», «братичич», «братич» – сын брата, «братан» – двоюродный брат (а также сын брата), «самобрат» – родной брат.

Словари русского языка приводят слова «брательница» – родственница, «братаниха» – жена брата, «братан» – двоюродный брат, «двухродный братан» – троюродный брат и так далее. Одно и то же слово при этом зачастую имеет разные значения.

Сестра

Слово «сестра» широко распространено в славянских и других индоевропейских языках (в качестве примера можно назвать английский, французский, немецкий). Исключение составляют разве что греческий, латышский и албанский.

По мнению языковедов, древнее индоевропейское обозначение сестры представляет собой сложное слово (произносится оно примерно так: «свэ-сор») и обозначает буквально «своя (то есть родственная) женщина». По наблюдениям учёных, «свэ» – «свой», «своя», – появляясь в терминах родства, всюду означает запрет на вступление в брак с данным лицом. В самом деле, «свой» в древности означало «принадлежащий к тому же самому роду» (см. также главу «Слобода-свобода»). Во времена возникновения индоевропейских терминов родства браки внутри рода считались уже нежелательными. Рациональная причина – браки между близкими родственниками могут привести к появлению неполноценного потомства – на языке мифологического мышления превратилась в религиозный запрет. Персонажи некоторых легенд даже кончают жизнь самоубийством, выяснив, что случайно вступили в брачные отношения с братом или сестрой, не узнанными после долгой разлуки…


Деревянные ведра и бочка. X–XII века 

Такой запрет выглядит совершенно естественным с точки зрения современного человека. Но так было далеко не всегда. На заре человечества самыми «естественными» супругами считались как раз брат и сестра. Первобытный род ещё боялся отдавать «на сторону» своих детей или принимать к себе чужих. Представители другого рода, не говоря уж о племени, воспринимались как носители неизвестных (а потому, скорее всего, опасных) свойств, очень часто – как злые колдуны или вообще потусторонние существа. Древнейший род всерьёз полагал, что за пределами его владений находится «тот свет»: отголоски подобных верований дожили до наших дней, например, в зловещих приметах, которые приписывают дороге (см. главы «Выбор деревьев для строительства» и «Выбор места для дома»). Если сравнить легенды и сказки двух соседних народов (хотя бы карелов и саамов), можно обнаружить, что те и другие в старину наделяли соседей колдовскими чертами.


Древние светильники

Увы, время от времени человечество с прискорбием убеждается, что первобытное недоверие к «чужим» никуда не делось даже и в наш век компьютеров и космических кораблей…

Ну а давно ли браки внутри рода стали запретными? Оказывается, их ещё помнят наши былины. Яркий представитель первобытного рода – это… Соловей-разбойник, обитавший в вятских лесах. Не случайно младшие члены его рода, согласно былине, на одно лицо: так и случается при близкородственных браках. Вот как об этом говорит сам Соловей:


Я сына-то выращу – за него дочь отдам,
Дочь-то выращу – отдам за сына,
Чтобы Соловейкин род не переводился.

Не будем поспешно клеймить позором «безнравственного» Соловья: любое явление порождается соответствующими условиями жизни. Потому и мораль у каждой эпохи – своя (вспомним главу «Стерпится – слюбится»)…


Зырянские сани. Реконструкция 

…По принципу «сестры» («своей женщины») образованы и некоторые другие термины родства, обозначающие в основном вновь приобретаемых родственников: это всем известные «свекровь» и «свёкор» (родители мужа), старославянская «свесть» (сестра мужа, золовка) и иные.

Между прочим, в языках-исключениях, о которых говорилось в начале этой главы, древнее индоевропейское «свэ-сор» заменили слова, имеющие к «своей женщине» самое прямое отношение. В албанском и латышском они образованы от названия матери, в греческом же использовано обозначение сестры по матери – «единоутробная» (сестра по отцу именовалась бы «единокровной»). Этот пример особенно интересен, так как вновь отсылает нас к эпохе матриархата, когда роль отца в рождении ребёнка не была очевидна (см. об этом в главе «Женщина, Космос и украшения»).


Железный светец. Суздаль. XII век 

Напоследок назовём хотя бы некоторые термины родства из великого множества образованных от «сестры».

В Древней Руси употреблялись слова «сестреница» – сестра, «сестрич», «сестричич», «сестричищ» – сын сестры, племянник по сестре, «сестрична» – дочь сестры.

В словарях русского языка присутствуют «сестреница», «сестрейка», «сестрия» – двоюродная сестра, «сестрянка», «сеструха», «сеструшка» – двоюродная или внучатая сестра, «двухродная сестреница» – троюродная сестра и иные.

Существуют сходные обозначения и в других славянских языках.

Дед и дядя

Общего индоевропейского термина для «деда» не существует. В большинстве языков этой группы для него используются термины описательного свойства типа «отец отца» (или «отец матери») либо «старый (большой, лучший) отец».

Сходное положение и со словом «дядя», только с той разницей, что во многих языках, в том числе и в древнеславянском, присутствуют различные наименования для дяди по отцу (славянское «стрый») и по матери («уй»).

По мнению учёных, и «дед», и «дядя», скорее всего, возникли из одного и того же слова, бытовавшего в незапамятные времена и служившего для общего обозначения старших родственников – причём обоего пола.

Может быть, уместно вспомнить, как обращаются дети к незнакомому взрослому мужчине: «дедушка» или «дядя», хотя ни о каком родстве речь не идёт.

Бабушка

Языковеды пишут, что главное значение славянского «баба» – это «бабка», «мать матери или отца». Кроме того, во всех славянских языках оно имеет ещё и смысл «жена, замужняя женщина», но такое значение оно приобрело уже позже.

Слово «баба» некоторыми авторами трактуется просто как набор звуков, один из первых доступный младенцу и вошедший во многие языки прямиком из «детского лепета». Другие предлагают обратить внимание на то, что слова, созвучные нашему «баба», у разных народов индоевропейской языковой семьи служат для обозначения самого разного родства, как восходящего («бабушка»), так и нисходящего (английское «baby» – ребёнок, малыш). Учёным ещё предстоит выяснить, в чём тут дело и куда тянутся смысловые ниточки этого слова…

Литература 

Бутинов Н. А.  Типология родства // Проблемы типологии в этнографии. М., 1979.

Иванов В. В., Топоров В. Н.  К истокам славянской социальной терминологии (семантическая сфера общественной организации, власти, управления и основных функций) // Славянское и балканское языкознание: Язык в культурном аспекте. М., 1984.

Ковалевский М.  Родовой быт в настоящем, недавнем и отдалённом прошлом. Б. м., 1905.

Косвен М. О.  Семейная община: Опыт исторической характеристики // Советская этнография. 1948. Вып. 3.

Косвен М. О.  Очерки истории первобытной культуры. М., 1953.

Трубачев О. Н.  К этимологии некоторых древнейших славянских терминов родства // Вопросы языкознания. 1957. Вып. 2.

Трубачев О. Н.  История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. М., 1959.

Тэрнер В.  Символ и ритуал. М., 1983.

Щапов Я. Н.  Брак и семья в Древней Руси // Вопросы истории. 1970. Вып. 10.

Щапов Я. Н.  Большая и малая семья на Руси VIII—ХIII вв. // Становление раннефеодальных славянских государств. Киев, 1972.

Прядение и ткачество



«Локти свои утверждает на веретено…»



Весьма устойчивая традиция рисует «примерных», то есть домовитых, трудолюбивых женщин и девушек Древней Руси (как и других современных ей европейских стран) всего чаще занятыми за прялкой. Это касается и «добрых жён» наших летописей, и сказочных героинь. Действительно, в эпоху, когда буквально все предметы каждодневной необходимости изготавливались своими руками, первейшей обязанностью женщины, помимо приготовления пищи, было обшивать всех членов семьи. О том, какие «порты» кроили и шили славянские мастерицы, рассказывается в разделе «Одежда». Здесь мы рассмотрим предшествующие стадии «технологического процесса» – прядение нитей, изготовление тканей и их окраску, поскольку всё это также делалось самостоятельно, в домашних условиях.

К работе этого рода приступали осенью, после окончания уборки урожая, и старались завершить её к весне, к началу нового сельскохозяйственного цикла. Учёные пишут, что наши прапрабабушки трудились буквально не разгибая спины: например, для того, чтобы в одиночку соткать за шесть месяцев три холста по 50 м длиной, нужно проводить за ткацким станком по двенадцать-пятнадцать часов в день. А чтобы спрясть нитки из одного пуда (то есть 16,3 кг) подготовленного волокна, требовалось ни много ни мало девятьсот пятьдесят пять часов усердной работы…

Конечно, хозяйка дома, большуха, физически не могла справиться со всем этим без помощи невесток и дочерей. Действительно, воспитание девочек было направлено не в последнюю очередь на то, чтобы вырастить из них «тонкопрях». В главе «Рождение» упомянуто, что даже пуповину новорожденной девочки старались перерезать на веретене, чтобы уже с первых минут жизни магически «привязать» её к будущему занятию. О том же говорит и обычай, сохранившийся у соседей славянских племён – карелов: когда маленькая девочка в первый раз засмеётся, ей подносили веретено.

Пряхи. С миниатюры XIII века и росписи прялки середины XIX века 

В дальнейшем, когда пяти-семи лет от роду славянских детей начинали приучать к домашним работам, девочка выпрядала свою первую нить. Конечно, это событие (как и вообще всё «самое первое», происходившее в жизни ребёнка) сопровождалось магическими обрядами. Так, ещё в начале ХХ века эту первую нить сматывали в клубок и торжественно сжигали, а пепел девочка должна была выпить с водой (в ряде местностей вдыхался дым горящей нити). Делалось это для того, чтобы трудолюбие и искусство не покинуло рукодельницу до конца её дней. Было и другое, тоже волшебное, применение для первой спрядённой нити. Мать девочки прятала её и приберегала до тех пор, пока дочь не станет невестой. И вот тогда-то, готовя её к таинству свадьбы, мать опоясывала своё дитя этой нитью под всеми нарядами по голому телу. По мнению наших предков, нить самого первого прядения была неприступным оберегом против порчи и сглаза, против нечисти, которая, как считалось, особенно опасна для новой семьи, не успевшей толком сложиться и обрести надёжного мистического покровителя.

Наконец, приданое, которое молодая жена должна была принести в дом мужа, состояло большей частью из одежды и белья и, как правило, собственноручно приготовлялось невестой в течение всей юности, накапливаясь в особом сундуке…

«Непряха», «неткаха» – это были крайне обидные прозвища для девочек-подростков. И не следует думать, что у древних славян нелёгкий женский труд был уделом лишь жён и дочерей простого народа, а девушки из знатных семей росли бездельницами и белоручками, подобно «отрицательным» сказочным героиням. Вовсе нет. В те времена князья и бояре по тысячелетней традиции являлись старейшинами, предводителями народа, до некоторой степени посредниками между людьми и Богами. Это давало им определённые привилегии, но и обязанностей было не меньше, и от того, сколь успешно они с ними справлялись, напрямую зависело благополучие племени. Вождю, в частности, следовало быть образцом для подражания буквально во всём, и это распространялось на членов его семьи. Жена и дочери боярина либо князя не только «обязаны» были быть красивее всех (теперь ясно, что сказочные «прекрасные принцессы» отнюдь не случайны!), им и за прялкой надлежало быть «вне конкуренции». Поэтому не удивляются археологи, обнаруживая остатки веретён при раскопках и вполне рядовых изб, и в богатых кладах рядом с золотыми украшениями и жемчугом. По всей средневековой Европе прядение считалось «наиболее приличным» времяпровождением для знатных женщин. Как тут не вспомнить сказку о Спящей Красавице, где королевской (!) дочери грозит реальная опасность уколоться веретеном, когда она подрастёт и примется прясть. А вот фрагмент из нашей летописи ХII века, содержащей похвалу богатой домохозяйке: «…руце своя простирает на полезная, локти свои утверждает на веретено…» – и далее сказано, что её мужу даже в дальней поездке не о чем беспокоиться – все домашние будут одеты.

Что же касается наиболее отдалённых времён, – мы уже знаем, что наряду с «мужскими домами», где мужчины рода внушали мальчикам различные чисто мужские премудрости, мистические и повседневные, у древних славян существовали и «женские дома», где старшие женщины обучали девочек женской магии и ремеслу, в том числе прядению и ткачеству. Слова «магия» и «ремесло» стоят здесь рядом по праву. Ведь прядильщица или ткачиха (как и кузнец, строитель, гончар…) создаёт форму (нить) из бесформенного (комок волокна), определённым образом «организует пространство», заполняя пустое место тканью, а значит, деятельно участвует в длящемся «сотворении мира».

Не случайно многие и многие древние народы делали хозяевами и хранителями судеб не Богов, а Богинь, сидящих за прялками или за ткацким станком. Нити человеческих судеб выпрядали хеттские, греческие, римские, скандинавские Богини. Долгане и эвенки, живущие на севере нашей страны, представляют судьбы в виде невидимых нитей, тянущихся к небесам от головы каждого человека. А в Африке, согласно верованиям дагомейцев, Богиня предсказательница судьбы является дочерью (по другим версиям – матерью) Богини покровительницы прядильщиц…

Женщина за прялкой. Каргопольский край. Конец XIX века 

Существовали подобные верования и у славян. О том, что и для нас судьба была некогда вполне вещественной «нитью», свидетельствует хотя бы до сих пор бытующее выражение «связать свою судьбу» с кем-то или чем-то. Древние (да и не очень древние) славяне считали: льняная нить, которой перевязывали («повивали») пуповину младенца, накрепко, на всю жизнь «прививала» к нему его Долю – маленькое Божество личной судьбы, даруемое каждому человеку Матерью Ладой, старшей Рожаницей, Богиней космического порядка вещей (подробнее см. в главе «Род и Рожаницы»). А покровительницей прядения и ткачества у наших языческих предков была Макошь (см. главу «Мать Земля и Отец Небо»), которую некоторые исследователи считают без преувеличения хозяйкой судеб – великой Богиней Земли…

Богиня Земли Макошь. Севернорусская вышивка. XIX век 

Вот какую поистине «космическую» нить пряли наши прапрабабушки и, надобно думать, прекрасно это осознавали. Нелёгкий повседневный труд был для них своего рода священнодействием, а вовсе не нудной обязанностью, как может показаться современному человеку.

Прялка была неразлучной спутницей женщины. Чуть позже мы увидим, что славянские (и не только славянские) женщины умудрялись прясть даже… на ходу, например в дороге или присматривая за скотиной. А когда осенними и зимними вечерами молодёжь собиралась на посиделки, игры и танцы обыкновенно начинались лишь после того, как иссякали принесенные из дому «уроки» (то есть работа, рукоделие), всего чаще – кудель, которую следовало спрясть. На посиделках парни и девушки приглядывались друг к другу, завязывали знакомства. «Непряхе» здесь не на что было надеяться, будь она хоть первой красавицей. Начать веселье, не завершив «урока», считалось немыслимым делом. Случалось, что парень, желая скорее заполучить свою избранницу для танцев, пытался поджигать кудель на её прялке. А если были причины надеяться на взаимность – мог вовсе отнять прялку и не возвращать, пока девушка его не поцелует…

Рассмотрим теперь то сырьё, из которого славянские женщины пряли нити и ткали материи.

Лён

Языковеды свидетельствуют: «полотном» древние славяне называли далеко не всякую ткань. Во всех славянских языках это слово обозначало только льняную материю (подробнее об этом см. ниже, в главе «Разновидности и названия тканей»).

Лен: растение и плод

Судя по всему, в глазах наших пращуров никакая рубаха не могла сравниться с льняной, и удивляться тут нечему. Зимой льняная ткань хорошо согревает, летом даёт телу прохладу. Знатоки народной медицины утверждают, что льняная одежда охраняет человеческое здоровье. Недаром величает лён старинная загадка, записанная в ХIХ веке В. И. Далем: «Били меня, колотили, во все чины производили, на престол царём посадили…»

Историки пишут, что лён, «одомашненный» ещё в Шумере, Персии и Древнем Египте, был одним из древнейших культурных растений Азии и Европы. Согласно древнеримским свидетельствам, в I веке нашей эры лён разводили галлы (кельтское население современной Франции) и германцы: у этих племён льняная одежда считалась достоянием женщин и привилегией знати. Действительно, «драгоценным» называют лён скандинавские мифы. Заслуженной любовью пользовался лён и у народов Руси, славянских и неславянских, и притом с незапамятных времён. Достаточно сказать, что семена культурного льна и части деревянной прялки были обнаружены археологами у озера Воже (нынешняя Вологодская область) при раскопках поселения, относящегося ко II тысячелетию до нашей эры. С археологическими находками вполне согласуются и замечания наших летописей, и сообщения арабских писателей-путешественников, приезжавших в гости к славянам и финно-уграм и отмечавшим у них «прекрасную одежду из льна». Упомянем ещё, что, по мнению этимологов (учёных, занятых выяснением происхождения разных слов и выражений), древнерусское слово «лён» не было заимствовано из каких-то других языков. Латинское «линум», греческое «линон», английское «линен», ирландское и норвежское «лин», латышское «лини», литовское «линай», древнепрусское «линно» доводятся ему не предшественниками, а равноправной роднёй: общий корень теряется во мраке веков…

Об урожае льна гадали заранее («бельё зимой долго не сохнет – льны не хороши будут…»), а самый сев, происходивший обычно во второй половине мая, сопровождался священными обрядами, призванными обеспечить добрую всхожесть и хороший рост льна. В частности, лён, как и хлеб, сеяли исключительно мужчины. Помолившись Богам, они выходили в поле нагими и несли посевное зерно в мешках, сшитых из старых штанов (подробнее о смысле подобных действий см. в главе «Хлеб»). При этом сеятели старались ступать широко, раскачиваясь на каждом шагу и мотая мешками: по мнению древних, так должен был колыхаться под ветром рослый, волокнистый лён. И конечно, первым шёл всеми уважаемый, праведной жизни человек, которому Боги даровали удачливость и «лёгкую руку»: чего ни коснётся, всё растёт и цветёт.

Особое внимание уделялось фазам Луны: если хотели вырастить долгий, волокнистый лён, его сеяли «на молодой месяц», а если «полный в зерне» – то в полнолуние.

И есть все основания думать, что на засеянном льняном поле устанавливали маленькие изваяния Перуна: такие изваяния, деревянные и металлические, снабжённые снизу специальным штырьком для втыкания, найдены археологами. Перун, Бог Грозы, должен был вовремя полить юные растения животворным дождём…

Но если лето оказывалось чрезмерно сырым, лён зарастал сорняками, и требовалась прополка. С неё-то и начиналась женская забота о льне.

Инструменты прядильного производства: (XI–XV века): 1 – «лапа», 2 – вальки, 3 – трепала, 4 – чесала, 5 – гребень, 6 – железная шпилька для крепления кудели 

Когда у растений бурели головки (что говорило о созревании семян), их выдёргивали с корнем. Чтобы отделить семена (из них делали пищевое масло) от волокнистого стебля, ещё в начале ХХ века в разных местах России коробочки отрывали руками, либо топтали ногами, либо молотили теми же орудиями, что и хлеб: дубинками, цепами, вальками, «лапами» – изогнутыми тяжёлыми и очень прочными палками, вырезанными из «копани» – ствола дерева вместе с корнем. «Лапа», как полагают учёные, сохранилась на Русском Севере со времён расселения там жителей древнего Новгорода.

Далее требовалось освободить волокна от склеивающих веществ, которые придают живому стеблю упругость и прочность. Этого достигали одним из двух способов. В южных землях Руси, а также в районе современных Великих Лук лён «стлали» – тонким слоем раскладывали на влажном лугу и выдерживали в течение пятнадцати-двадцати дней. Делалось это в сентябре или октябре: в южных областях в это время ещё достаточно тепло и часто выпадает роса, благоприятствующая расслаиванию волокон. В районах с более суровым климатом (Псков, Ярославль, современная Вологодская область) лён чаще «мочили» – опускали связками в пруд, болото или специальную яму, вырытую в низине. Использовалась только стоячая вода. Обработанный лён сушили, затем мяли, отделяя волокно от «кострики» – посторонних тканей стебля. Сохранились старинные мялки, которые дробили и плющили стебли между двумя деревянными брусками, зачастую ребристыми. Иногда лён ещё дополнительно толкли в ступах.

Чтобы окончательно вышелушить кострику, а также отделить тонкое, нежное волокно от более короткого и жёсткого (оно шло на пряжу для изготовления мешковины и других тканей не самого высшего сорта), лён трепали. Остатки деревянных «трепал» найдены археологами при раскопках древней Ладоги в слоях VII–IХ веков.

Среднерусские орудия для обработки льна (XIX век): 1 – льномялка, 2 – ручная ступа и пест 

Подсчитано, что вес чистого волокна составляет всего лишь пятую часть веса стеблей.

И наконец, чтобы хорошо рассортировать волокно и разгладить его в одном направлении для удобства прядения, лён чесали. Делали это с помощью больших и малых гребней, иногда специальных – в частности, большой костяной гребень найден археологами на городище ХII века, – но иногда и теми же самыми, которыми расчёсывали волосы. Памятуя, что нам известно о магических свойствах волос (см. главу «Коса и борода»), можно добавить несколько важных штрихов к нашим замечаниям о магическом смысле прядения.

Деревянный валек с изображением плывущей берегини. Служит для разбивания семенных коробочек льна и конопли, а также используется при стирке белья. XIX век 

После каждого прочёсывания гребень извлекал грубые волокна, а тонкие, высокосортные – кудель – оставались. Слово «кудель», родственное прилагательному «кудлатый», существует в том же значении во многих славянских языках. Процесс чесания льна назывался ещё «мыканьем». Это слово родственно глаголам «смыкать», «размыкать» и означает в данном случае «разделение». (Сравним «мыкать горе», «мыкаться» – эти слова как бы говорят о бесплодных попытках вырваться, отделаться от чего-то.) Кудель называлась поэтому также «мычкой»: вероятно, имелось в виду, что это «отдельные», «избранные» волокна.

Готовую кудель можно было прикреплять к прялке – и прясть нить. Легко сказать! Но если задуматься, какой великий каждодневный труд стоит за короткими строчками этой главы!..

Конопля

С коноплёй человечество познакомилось, скорее всего, раньше, чем со льном. По мнению специалистов, одним из косвенных доказательств тому служит охотное (по сравнению с льняным) употребление в пищу конопляного масла. Кроме того, некоторые народы, к которым культура волокнистых растений пришла через посредство славян, заимствовали у них сначала именно коноплю, а лён – уже позднее.

Само слово «конопля», как утверждают лингвисты, попало в русский язык из латыни («канапис», «каннабус»); в свою очередь, древние римляне заимствовали его из языка ещё более древних шумеров («кунибу»). Вообще, термин, обозначающий коноплю, знатоки языков совершенно справедливо именуют «странствующим, восточного происхождения». Вероятно, это прямо связано с тем, что история использования людьми конопли уходит в первобытные времена, в эпоху, когда не было земледелия…

Учёные пишут, что на территории нашей страны это растение распространялось из Средней Азии, Юго-Восточной Европы или даже из Китая. Уже скифы (V век до нашей эры) знали коноплю – дикую и посевную; из семян готовили опьяняющий напиток, а из волокон (прямых свидетельств нет, но можно предположить) – верёвки, необходимые скотоводам. Древние фракийцы, соотечественники легендарного Спартака, ткали из конопляного волокна отличные одежды, похожие на льняные.

Конопля: женское и мужское соцветия

Дикая конопля встречается и в Поволжье, и на Украине. Славяне с древнейших пор обращали внимание на это растение, дающее, подобно льну, и масло, и волокно. Во всяком случае, в городе Ладога, где в числе пёстрого по этническому составу населения жили и наши предки славяне, в слое VIII века археологами обнаружены зёрна конопли и конопляные («пеньковые») верёвки, которыми, согласно сообщениям старинных авторов, славилась Русь. Вообще, учёные полагают, что конопля первоначально использовалась именно для витья верёвок и лишь впоследствии стала применяться для изготовления тканей. Любопытное тому подтверждение – рыбаки озёр Ильмень и Псковского буквально до последнего времени предпочитали пеньковые сети: рыба, говорили они, охотней идёт на запах конопляного волокна…

Нити и шнуры из конопли, «пеньковые» (конопляные) веревки. X–XIII века 

Ткани из конопли назывались у наших предков «замашными» или «посконными» – то и другое по названию мужских растений конопли. Именно в мешки, сшитые из старых «замашных» штанов, старались класть конопляное семя во время весеннего сева (подробнее об обрядах, сопровождавших сев, см. в главах «Лён» и «Хлеб»).

Коноплю, в отличие от льна, убирали («тягали», «дёргали») в два приёма. Сразу после цветения выбирали мужские растения, а женские оставляли до конца августа в поле – «донашивать» маслянистые семена. Уже было сказано, что пищевое конопляное масло ценилось; по несколько более поздним сведениям, коноплю на Руси выращивали не только на волокно, но и специально на масло. Обмолачивали и стлали-мочили (чаще мочили) коноплю почти так же, как лён, но вот мялкой не мяли, а толкли в ступе пестом.

Крапива

Все помнят сказку Х. К. Андерсена «Дикие лебеди» и чудесные рубашки из крапивного волокна, которые сестрица Элиза плетёт для одиннадцати братцев, надеясь избавить их от злых чар. Схожие мотивы присутствуют и в русских сказках. Вряд ли народная фантазия приписала бы крапивным рубашкам такую сверхъестественную силу, не будь крапивное волокно одним из древнейших. Об особенной святости всего сделанного по «праотеческим» рецептам (полученным, как правило, непосредственно от самих Богов), об опасности отступления от освящённых временем традиций говорится в главах «Кузница и мельница», «Огонь Сварожич». Другое дело, во времена Андерсена древний миф успел подзабыться, и потому-то для достижения нужного эффекта пришлось сделать обычную крапиву «кладбищенской».

Крапива двудомная

Вряд ли не были сложены о крапиве легенды, объявлявшие её волокно, подобно другим полезным веществам, подарком Богов; во всяком случае, ещё в каменном веке по берегу Ладожского озера из неё плели рыболовные сети, и эти сети найдены археологами. Некоторые народы Камчатки и Дальнего Востока и сейчас поддерживают эту традицию, а вот ханты не так давно изготовляли из крапивы не только сети, но даже и одежду. Кроме того, известно, как хорошо сохраняются в детских играх многие архаические элементы, зачастую уже утраченные во «взрослом» быту. Чего стоит хотя бы всем известное восклицание «чур меня!» – призыв о помощи, обращённый к давно умершему и обожествлённому предку. Так вот, в рязанских деревнях ещё в начале ХХ века девочки не выпрашивали у матерей лоскутков и ниток, чтобы сшить платьица куклам: подобно сказочной Элизе, они сами пряли и ткали их из крапивы…

Впрочем, по мнению специалистов, крапива – очень неплохое волокнистое растение, да и встречается повсеместно рядом с жильём человека, в чём каждый из нас и убеждался неоднократно, в полном смысле слова, на собственной шкуре. «Жигучкой», «жигалкой», «стрекавой», «огнём-крапивой» величали её на Руси. Само слово «крапива» (древние славяне произносили «крОпива», а также с перестановкой букв: «кОПРива») учёные считают родственным глаголу «кропить» и существительному «кроп» – «кипяток»: кто хоть раз жёгся крапивой, тому пояснений не требуется (кстати, сюда же, из-за разлетающихся семян, относится и «укроп»). Другая ветвь родственных слов указывает на то, что крапива считалась годной для прядения. К сожалению, прямых находок «крапивных» тканей Древней Руси пока нет, только косвенные соображения (см. главу «Разновидности и названия тканей»).

Лов рыбы неводом. Рисунок со средневековой миниатюры 

…«Повесть временных лет», известнейшая древнерусская летопись, рассказывает о том, как легендарный князь-полководец Олег, возвращаясь с победой из-под Царьграда, велел на некоторых из своих кораблей поднять «кропиньные» паруса. В других летописях это слово выглядит чуть иначе: «кропинные», «кропивные». Что имели в виду летописцы – «крапивную» ткань или разновидность трофейного шёлка – коприну? Учёные спорят…

Лыко и рогожа

О том, как наши предки использовали липовое (и не только липовое) лыко, частично будет рассказано в главе «Лапти». Однако доступный растительный материал, легко расчленяемый на волокна, с давних пор привлекал внимание людей и как сырьё для работы иного рода. Вероятно, первоначально из лыка, как и из конопли, стали делать верёвки. Например, такие, как верёвки для рыболовных сетей, найденных археологами в Приладожье: люди, сплетшие их, жили в каменном веке. Лыковые верёвки упоминаются в мифологии скандинавов. Но, по свидетельству древних авторов, ещё до нашей эры из лыка также делали грубую ткань: римские историки упоминают германцев, в непогоду надевавших «лыковые плащи».

Рогоз

А теперь попробуем вспомнить: что такое «рогожа»? В Словаре С. И. Ожегова, вышедшем в 1949 году, сказано: «грубый плетённый из мочала материал для упаковки». Словарь В. И. Даля (1882) называет рогожу ещё «рогозой» и «рогозиной» и трактует её как «ткань, плетёнку… из рогозы, куги, или из мочал». Рогоза, куга – это всем известное растение рогз. Оно водится по берегам болот и озёр, его часто ошибочно называют «камышом».

Такая разница в объяснениях, предлагаемых двумя именитыми авторами, говорит о том, сколь многое успело забыться, уйти за неполных сто лет. Этимологи в связи с рогожей никаких лык и мочал не упоминают вообще: для них очевидно, что рогожу делали из волокон рогоза, который, в свою очередь, сохранил это название с незапамятно древних, «праевропейских» времён. Как и «лён» (подробнее см. в одноимённой главе), слово «рогоз» имеет родственников в иных языках, но само ниоткуда не было заимствовано.

Ткань, сделанная из волокон рогоза, а позже и из мочала – рогожа – использовалась у древних славян в основном для хозяйственных целей. Одежда из такой ткани в ту историческую эпоху была не просто «непрестижной» – она была, прямо скажем, «социально неприемлемой», означая последнюю степень бедности, до которой мог докатиться человек. «В рогожу одеться, от людей отречься», – предупреждает пословица, записанная В. И. Далем в ХIХ веке, когда нужда часто стучалась в крестьянские избы: даже в нелёгкие времена такая нищета считалась постыдной. Что же касается древних славян, то человек, одетый в рогожу, был либо удивительным образом обижен судьбой (чтобы так обнищать, требовалось разом утратить всех родственников и друзей), либо был изгнан семьёй, либо это был безнадёжный дармоед, которому всё равно, лишь бы не работать. Словом, человек, имеющий голову на плечах и руки, способный трудиться и при этом одетый в рогожу, симпатий у наших предков не вызывал.

Единственным допустимым видом рогожной одежды был плащ от дождя; быть может, такие плащи и видели римляне у германцев. Нет причин сомневаться, что пользовались ими и наши предки славяне, столь же привычные к непогодам. Ещё в ХIХ веке русский крестьянин, застигнутый в поле дождём, укрывался рогожной накидкой, сшитой углом, да похваливал: «Рогожка рядная (то есть самая реденькая) – что матушка родная!»

Тысячелетия верой и правдой служила рогожа, а появились новые материалы – и в один исторический миг мы позабыли, что это такое.

Шерсть

Многие авторитетные учёные полагают, что шерстяные ткани (в том числе и у славян) появились гораздо раньше льняных или посконных: человечество, пишут они, сперва научилось обрабатывать шкуры, добытые на охоте, затем древесную кору и лишь позже познакомилось с волокнистыми растениями. Так что самая первая на свете нить, скорее всего, была шерстяной. По мнению этих исследователей, «первенство» шерсти подтверждается традиционным использованием шерстяных ниток для вышивки и приверженностью шерстяным тканям в различных деталях женской одежды (например, понёвах): известно, каким устойчивым консерватизмом отличался женский наряд. Кроме того, магический смысл меха (подробнее см. в главе «Верхняя одежда») вполне распространялся и на шерсть.

Шерсть в древнеславянском хозяйстве была в основном овечья. Считается, что овца была одомашнена несколько тысячелетий назад в Передней Азии и Египте. В курганах на реке Оке найден кусочек шерстяной ткани, оказавшийся в земле не позже 1000 года до нашей эры. Наши предки стригли овец пружинными ножницами, не особенно отличавшимися от современных, предназначенных для этой же цели. Ковали их из одной полоски металла, рукоятку выгибали дугой. Славянские кузнецы умели делать самозатачивающиеся лезвия, не тупившиеся при работе.

1. Стрижка овец. 2. Гребни для чесания шерсти. XI–XV века.  3. Ножницы для стрижки овец. XI–XIV века 

Историки пишут, что до появления ножниц шерсть, по-видимому, собирали во время линьки, вычёсывали гребнями, срезали острыми ножами либо… наголо брили животных, благо бритвы были известны и использовались. Брить, кстати, можно было и снятые шкуры, необходимые для кожевенного производства; в некоторых случаях это делается и до сих пор.

Чтобы очистить шерсть от мусора, перед прядением её «били» специальными приспособлениями на деревянных решётках, разбирали руками или чесали гребнями – железными и деревянными. Любопытный рассказ сохранила скандинавская сага, повествующая о событиях Х века. Взрослый мужчина постоянно заставлял мальчика чесать ему спину. В конце концов подросток взбунтовался и «почесал» взрослого железным гребнем для шерсти. Унизительная обязанность на этом для него завершилась…

Кроме наиболее распространённой овечьей, использовали козью шерсть (особенно уважали козий пух), коровью и собачью. Коровья шерсть, согласно несколько более поздним материалам, шла, в частности, на изготовление поясов и одеял. А вот собачью шерсть с древнейших времён и по сей день считают целебной, и, видимо, не зря. «Копытца» (см. главу «Обувь») из собачьей шерсти носили люди, страдавшие ревматизмом. А если верить народной молве, с её помощью можно было избавиться не только от хвори. Если сплести из собачьей шерсти тесёмку и повязать себе на руку, на ногу либо на шею – считалось, самый свирепый пёс не набросится… Что ж, надо думать, «испытанное средство» порой действительно прибавляло боязливому человеку уверенности в себе, и злые собаки чувствовали это на расстоянии…

«Потворин пряслень»

Прежде чем подготовленное волокно превращалось в настоящую нить, годную, чтобы вставить её в ушко иголки или заправить в ткацкий станок, следовало: выдернуть из кудели длинную прядь; скрутить её покрепче, чтобы не расползалась при малейшем усилии; намотать.

Простейший способ скрутить вытянутую прядь – это прокатать её между ладонями или на колене. Полученная таким образом нить называлась у наших прабабушек «верчь» или «сучанина» (от слова «сучить», то есть «свивать»); её употребляли на тканые подстилки и половики, не требовавшие особенной прочности. В словарях древнерусского языка эти слова не приводятся. Тем не менее учёные пишут, что верчь, несомненно, наиболее примитивная и древняя форма прядения и, вероятно, в интересующую нас эпоху уже была архаизмом.

Нынешние сельские хозяева, решившие возрождать домашнее прядение (в основном, конечно, из шерсти домашних животных), по большей части пользуются так называемыми самопрялками разных конструкций, с ручным, ножным и электрическим приводом: они скручивают нить вращением колеса. Подобные устройства (кроме электрических, конечно) иногда приходится видеть и в фильмах из «былинных» времён. Между тем специалисты указывают, что самопрялка (ручной вариант её употреблялся ещё древними римлянами) вошла в обиход на Западе около 1480 года. Когда она попала в Россию, в точности не известно, – во всяком случае, не позже ХVII века. Что же касается древних славян, они пряли иным способом – на веретене.

Самопрялка. XIX век 

Именно веретено, а не всем знакомая и известная прялка, является главным инструментом в подобном прядении. Веретёна изготавливали из сухого дерева (предпочтительно из берёзы) – возможно, на токарном станке, хорошо известном в Древней Руси. Длина веретена могла колебаться от 20 до 80 см. Один или оба конца его заострялись (вспомним наколотый палец Спящей Красавицы); недаром существует характерное слово «веретенообразный» – веретено имеет эту форму и «голое», без намотанной нити. На верхнем конце иногда устраивалась «бородка» для завязывания петли. Кроме того, веретёна бывают «низовые» и «верховые», смотря по тому, на какой конец деревянного стержня надевали пряслице – глиняный или каменный просверленный грузик. Эта деталь была необыкновенно важна для технологического процесса и вдобавок неплохо сохранилась в земле. Недаром пряслицам посвящены научные статьи и целые книги. Для чего же они нужны?

Корень русского слова «веретено» уходит в глубочайшую индоевропейскую древность, и во всех мало-мальски родственных языках, современных и древних, означает «нечто вращающееся». Действительно, при прядении веретено усердно вращалось, скручивая нить, причём так, что в руках опытной пряхи, по стихам А. С. Пушкина, даже «жужжало». Пряслице же служило маховичком, помогавшим разогнанному веретену кружиться долго и быстро, что было необходимо для сильного и равномерного скручивания пряди волокон, вытянутых из кудели. Скрученная нить затем подматывалась на веретено и захлёстывалась петелькой на его верхнем конце, чтобы не разматывалась и не соскакивала. И снова вытягивали из кудели длинную – в размах рук (её так и называли «саженью», от слова «сягать», «досягать» – «тянуться», «дотягиваться») – прядь и скручивали быстрым вращением веретена. Подматывали, захлёстывали у «бородки» петелькой…

Веретена. XI–XV века 

Казалось бы, от маховичка-пряслица, надетого на веретено, технической мысли человека оставался всего один шаг до маховика-колеса самопрялки, приводимого в движение усилием руки (как в Древнем Риме) или ноги. На деле для этого потребовались века; если вслушаться, слово «самопрялка» отражает некоторое удивление: «Подумать только, сама прядёт!»

Пряслица с надписями: «Потворин пряслень» и «Невесточь». X–XIII века 

Древнейшие пряслица, найденные в славянских землях, датируются каменным веком. До Х века их делали из обожжённой глины, позже появляются выточенные из розового и красного камня – шифера, который добывали на территории нынешней Украины, у города Овруч (летописный Вручий). Здесь расположено единственное в Европе месторождение такого камня. По мнению учёных, славяне, освоив камнерезное дело, сперва делали пряслица из любого подходящего мягкого камня – например, серого шифера. Однако впоследствии овручские мастера «монополизировали» производство. Удобные и изящные пряслица расходились отсюда буквально по всей Европе, от рек Одера и Варты на западе до Cредней Волги, от Ладоги на севере до Роси и Ворсклы. Вытачивая каменные пряслица, овручские мастера старательно повторяли наиболее удачную форму глиняных – биконическую, то есть грузик как бы состоял из двух усечённых конусов, соединённых широкими основаниями. Весили пряслица в среднем около 16 г, высоту имели от 4 до 12 мм, внешний диаметр – от 10 до 25 мм, диаметр отверстия для веретена был 6– 10 мм. Если веретено оказывалось слишком узким, его обматывали ниткой, чтобы не проскальзывало при вращении. Шифер – мягкий камень; на образцах, найденных археологами, остались потёртости от нитей, подложенных древними мастерицами.

1. Прялка и лопасти (навершия) прялок. XI–XV века.  2. Донце прялки. 3. Севернорусская неразъемная прялка, изготовленная из нижней части ствола с корнем (копань). XIX век.  4. Навершие прялок, в которых использована языческая символика – «громовый знак», изображение «белого света», головы коней. XIX век 

Есть основания думать, что женщины очень дорожили пряслицами: тщательно метили их, чтобы ненароком не «поменяться» на посиделках, когда начинались игры, танцы и возня. На пряслицах выцарапывали личные метки, а после распространения письменности – подписывали свои имена. На одном шиферном пряслице, найденном в Вышгороде близ Киева, чуть не с Х века сохранилась и дошла до нас надпись: «Потворин пряслень». Другое, видимо, было подарено парнем любимой девушке. На нём с величайшей аккуратностью выцарапано: «невесточь» – «невестин».

В ХIII веке пряслица из каменных снова становятся глиняными: монгольские захватчики разорили овручские мастерские…

Слово «пряслице», укоренившееся в научной литературе, вообще говоря, неверно. «Пряслень» – вот как произносили древние славяне, и в таком виде этот термин всё ещё живёт там, где сохранилось ручное прядение. «Пряслицем» же называли и называют прялку (о которой речь будет чуть ниже). Ведущие археологи ещё в 40-е годы ХХ века предлагали устранить путаницу в терминологии, но ошибочная традиция держится с упорством, достойным лучшего применения.

У всех славянских и финно-угорских народов Восточной Европы прядущие тянут нить из кудели левой рукой, а правой вращают веретено. На Кавказе и в Средней Азии поступают наоборот. А вот айсоры (потомки древних ассирийцев) и тянут, и вертят одной правой рукой: веретено у них сучит и мотает одновременно.

Любопытно, что пальцы левой руки (большой и указательный), дёргающие пряжу, как и пальцы правой руки, занятые веретеном, приходилось всё время смачивать слюной. Чтобы не пересохло во рту – а ведь за прядением нередко ещё и пели, – славянская пряха ставила подле себя в мисочке кислые ягоды: клюкву, бруснику, рябину, калину…

Собственно прялкам («пряслицам» по-древнерусски), древним и не очень, тоже посвящена обширная научная литература. Достаточно сказать, что орнаменты русских прялок даже ХIХ века буквально пестрят чисто языческими символами: «громовыми знаками», изображениями «белого света». Эти знаки можно видеть на иллюстрациях к главам «Перун Сварожич», «Даждьбог Сварожич».

И в Древней Руси, и в Скандинавии времён викингов бытовали переносные прялки: кудель привязывали или прикалывали к одному её концу (если он был плоским, лопаточкой), либо насаживали на него (если он был острым), либо укрепляли как-то ещё (например, в рогульке). Другой конец вставляли за пояс – и женщина, придерживая пряслице локтем, работала стоя или даже на ходу, когда шла в поле, гнала корову, приглядывала за гусями… Дома, вынув из-за пояса, нижний конец прялки втыкали в отверстие лавки или специальной доски – «донца».

Каждый тип переносных прялок имел достаточно чёткую географическую область распространения, что, как выяснилось, точно совпадает с границами расселения больших групп племён, сложившихся в Восточной Европе ещё в каменном веке. Это северные лесные племена (лопатообразные прялки), земледельцы юго-запада (палкообразные прялки с острым верхним концом) и степные племена юго-востока (рогулькообразные). Практически уже в наше время учёные-этнографы успели зафиксировать разновидности переносных прялок и описать места их распространения – то и другое не слишком изменилось за множество минувших веков.

Одновременно – и тоже с незапамятных пор – использовались и цельные, неразъёмные прялки. Для такого изделия требуется заготовка, повторяющая очертания прямого угла, – использовалась «копань». Одной такой прялке, найденной на реке Модлоне (Вологодская область), ни много ни мало три тысячи лет…

Ниточка традиции, тянувшаяся к нам буквально от первобытных костров, оборвалась лишь в ХХ веке. И кто решится сказать, что «ниточка» здесь – всего лишь для «красного словца»?

Тесьма, пояски, ленты

Учёные пишут: прежде чем освоить настоящее ткачество, человечество, по-видимому, в совершенстве освоило разного рода плетение. В самом деле, «настоящее» тканьё – технически сложный процесс, подразумевающий, во-первых, разделение нитей на основу и уток (уток – нить, пропускаемая под прямым углом к нитям основы), а во-вторых, разделение самих нитей основы на две или более групп (самое простое – пополам, на чётные и нечётные), которые можно разводить под углом друг к другу. Этот угол называется «зев» и служит для продёргивания утка.

Наиболее простые и древние виды плетения, начиная с элементарной «косички», ни того ни другого признака не содержат. В более сложных появляется нечто вроде утка, так что специалисты называют такое плетение «полутканьём». Затем гениальные мастера древности изобрели приспособления для совсем уже «настоящего», с утком и зевом, тканья узких полос – поясов, тесёмок и лент. И наконец, были изобретены ткацкие станы – вертикальные, а потом и горизонтальные. Изобретению вертикального ткацкого стана учёные придают не меньше значения, чем появлению металлического оружия и морских кораблей: без него «культурная революция» древности была бы равно невозможной. Однако обо всём по порядку.

Девочки младших классов школ до сих пор развлекаются на переменах игрой «в ниточки». Между растопыренными пальцами рук натягивается шнурок или резинка; двое играющих стараются переставить пальцы так, чтобы получилась наиболее красивая и сложная геометрическая фигура. Нельзя исключать, что в этой игре сохранился отголосок древнего способа плетения, или «дёргания», тесьмы. «Дёргали» её также вдвоём, причём одна работница держала конец готовой тесьмы и затягивала плетение, а вторая подставляла пальцы, на которые надевали петельки сплетаемых нитей. Переставляя петли, получали узор – любой, насколько хватало фантазии и количества нитей.

По заключению специалистов, за день можно было «надёргать» до 4,5 м тесьмы.

Образцы тесьмы. X–XV века 

Такую узенькую тесьму использовали на «гашники» (см. главу «Штаны»), на «оборы» (см. главу «Лапти») или для обшивки понёв (см. главу «Понёва»), на петлицы для пуговиц. Подобный способ плетения отмечен этнографами не только у славян, но и у финнов, – по мнению учёных, это говорит о его широком распространении в древности. Действительно, при раскопках найдены фрагменты «дёрганых» шнурков и тесёмок. Тесёмки из толстых шерстяных нитей использовались, в частности, для изготовления браслетов.

Существовали и другие виды плетения, позволявшие получать более широкие полосы тесьмы (на поясок или головную повязку), и притом трудясь в одиночку; однако они требовали большого внимания, иначе легко было запутаться в многочисленных нитях и испортить узор.

Интересный и, по-видимому, очень древний способ плетения, называемый специалистами «полутканьём», дожил в Рязанской области до 30-х годов ХХ века. В главе «Крапива» было рассказано, что в этих местах девочки сами пряли нитки для шитья кукольных платьиц. Так вот, играя, они учились не только прясть, но и ткать, хотя бы и весьма примитивным способом – цепляя нити основы на пальцы собственных босых ног. Другие концы нитей привязывались к пояску. Подобный способ «полутканья» так и называется – «на ноге». «Полутканьё» же – потому, что здесь уже есть разделение утка и основы, но нет другого признака – ткацкого зева: уток просто проводился между нитями основы, как при штопке. Уток, кстати, был шерстяным, красным или чёрным: получался клочок ткани, напоминавший материю «взрослых» понёв. Девочки и делали из него понёвы для кукол.

Тканье на дощечках. Три дощечки повернуты в отношении сотканного пояса на 90 градусов для того, чтобы лучше был виден зев и нити, расположенные веерообразно 

Что же касается «настоящего» тканья, то одним из распространённых видов его было так называемое тканьё на дощечках. Использовались квадратные дощечки, деревянные или костяные, с четырьмя отверстиями – по одному в каждом углу. В отверстия пропускались нити основы; легко убедиться, что зев был равен длине стороны дощечки. Такие дощечки (вырезанные из кости) найдены археологами под Москвой при раскопках поселения ХI века, но эта дата – явно не самая ранняя: например, в Дании найдено такое же устройство, которым пользовались во II тысячелетии до нашей эры, да и в европейской части России ткацкие дощечки встречают вместе с вещами каменного века.

Пользоваться дощечками удобно и просто. Для того чтобы поменять местами верхние и нижние нити, достаточно повернуть дощечку на 90 градусов в ту или другую сторону; при этом сменяется четвёртая часть основы. Сколько угодно называйте такой способ ткачества примитивным – учёные всё равно считают его одним из гениальных изобретений человечества, и они правы, конечно. В самом деле, он даёт возможность получить довольно широкую полосу ткани. Нити утка и основы бывают самых разных цветов; дощечки поворачиваются в любую сторону и в каком угодно порядке, нити перекручиваются, – словом, создаются почти ничем не ограниченные по сложности узоры. На дощечках наши предки ткали тесьму, пояса, ленты для лямок или оторочки одежд. Эти изделия были не только очень красивы, но и исключительно прочны. В средние века техника тканья «на дощечках» была доведена поистине до совершенства. Например, в христианских монастырях изготавливали декоративные ленты из шёлка с вытканными на них словами молитв. Ими перевязывали драгоценные рукописи.

При способе тканья «на бёрдечке», тоже предназначенном для изготовления не слишком широких лент и полос, использовалось подобие ручного ткацкого станочка. Бёрдечко, бёрдо – нечто вроде гребня, закрытого с обеих сторон. Каждая трость (зубец гребешка) имеет поперечное отверстие: половина нитей основы проходит в эти отверстия, половина – между тростями. Качая бёрдечко вверх-вниз, меняют ткацкий зев и пропускают уток.

Наконец, нельзя не упомянуть ещё об одном, с позволения сказать, ткацком приспособлении: это – «живой стан». Исследователи пишут, что так ткали ленты и пояса, вероятно, ещё в эпоху матриархата, ибо этот способ требует участия не менее десятка женщин и большой дисциплины. Десять женщин, как и при «дёргании», надевали на пальцы петли основы и по команде меняли зев, а одиннадцатая протаскивала уток.

Кросна

Термины ткацкого дела, и, в частности, названия деталей ткацких станков, звучат одинаково на разных славянских языках (например, на русском, чешском, польском, болгарском и сербском): по мнению языковедов, это свидетельствует о том, что «неткахами» наши далёкие предки ни в коем случае не были и, не довольствуясь привозными, сами выделывали прекрасные ткани. Археологи откопали тому и «вещественные доказательства». Так, при раскопках древних селений (в том числе и в наиболее ранних – VIII века – слоях города Ладоги) найдены довольно увесистые глиняные и каменные гирьки с отверстиями, внутри которых явно просматриваются потёртости от нитей. Учёные пришли к выводу, что это грузы, придававшие натяжение нитям основы на так называемых вертикальных ткацких станах.

Вертикальный ткацкий стан. Рисунок с миниатюры манускрипта из Монте-Касино. XI век 

Подобный стан представляет собой П-образную раму (кросна) – два вертикальных бруса (или толстые жерди с развилками на верхних концах), соединённые наверху перекладиной, способной вращаться. К этой перекладине прикрепляются нити основы, а в дальнейшем на неё наматывают готовую ткань – поэтому в современной терминологии её называют «товарным валом». Раньше употреблялось более емкое и красивое древнее славянское слово «навой». В нижней части вертикальных брусьев расположен «нитеразделительный пруток»: нити основы, через одну, проводятся над ним или под ним. Свободные концы их подматываются, скрепляются в пухлые связки, и к связкам подвешиваются те самые гирьки, чтобы основа оставалась туго натянутой и ткань получалась плотной. Кросна ставились наклонно, так что часть основы, оказавшаяся за нитеразделительным прутком, отвисала, образуя естественный зев. Каждая из этих задних нитей подвязывалась петелькой к ещё одной поперечной палочке: такая деталь в современной терминологии – «ремизка», по-древнерусски – «нит». Когда нит лежит на раме, ткачиха пропускает уток в естественный зев. Когда нит оттягивают на себя и вставляют в специальную вилку, передние и задние нити основы меняются местами – возникает искусственный зев, и уток пропускается снова. Если ткань льняная, это простейшее переплетение называется «полотняным», если же ткётся шерстяная материя, переплетение называют «суконным». Однако нитов бывает несколько, комбинации нитей основы подбираются разные. Древние ткачи прекрасно знали и умели делать более сложные переплетения, например «саржевые» и «атласные».

Вертикальный ткацкий стан. 1. Вид спереди. 2. Вид сбоку: слева – естественный зев, справа – искусственный зев: а – товарный вал, б – готовая ткань, в – уток, г – вилка для ремизки, д – пруток галева (ремизка), е – основной нитеразделительный пруток, ж – ткацкие гири, з – задняя часть, и – передняя часть основы 

Станки, подобные описанному выше, бытовали в древности по всей Европе, в том числе и у скандинавов. Без изображения такого станка не обходится, кажется, ни одна иллюстрация, посвящённая домашнему быту эпохи викингов; реконструкции, выполненные на основе подлинных археологических находок, представлены в исторических музеях стран Скандинавии. Но не только в музеях. В некоторых местах, например в Дании, учёными-экспериментаторами выстроены целые «посёлки викингов», где исследователи живут вместе с семьями, пытаясь на собственном опыте познать быт далёкой эпохи и обращаясь к современным средствам лишь в случаях жизненной необходимости. Одеваются они исключительно в одежды из тканей, изготовленных на подобных станках. Отрезы таких тканей охотно покупают туристы: сделанные вручную из натуральных волокон, отбеленные и окрашенные без применения ядовитых химических веществ, «древние» ткани куда приятнее телу, да зачастую и прочней современных…

К чести нынешних славян, надо отметить, что быт своих далёких предков изучают таким образом не только скандинавские экспериментаторы, но и, например, чешские и словацкие.

В других разновидностях вертикального стана кросна ставились не наклонно, а прямо, а вместо нита использовались бёрдечки вроде тех, с помощью которых ткали тесьму. Бёрдечки подвешивали к верхней перекладине на четырёх бечевах и перемещали вперёд-назад, меняя зев. И во всех случаях проведенный уток «прибивали» к уже сотканной ткани специальной деревянной лопаткой или гребнем.

Скандинавский вертикальный станок

Следующим важным шагом технического прогресса явился горизонтальный ткацкий стан. Его немаловажное преимущество состоит в том, что ткачиха работает сидя, перемещая ниты-ремизки ногами, стоящими на подножках. По мнению учёных, такие станы появились у наших предков в IХ веке. Об этом свидетельствуют образцы тканей, изготовить которые, согласно оценке специалистов, можно было только на горизонтальном стане, а также находки деревянных деталей стана в соответствующих слоях. Исследования этих находок показали, что славянские мастера умело подбирали для каждой детали наиболее подходящую породу. Так, те, что испытывали значительную силовую нагрузку, делались из дуба, ясеня, клёна, сосны и берёзы: древесина этих пород прочна и к тому же хорошо полируется, что уменьшает трение и износ при работе. Части, не испытывавшие особых усилий, но зато подверженные трению (например, постоянно движущиеся блоки, на которых к потолку подвешивались лёгкие ниты), вырезали из более мягкой, но тоже хорошо полируемой древесины – например, из ольхи. Вообще говоря, даже в начале ХХ века домашний ткацкий стан в русской деревне не содержал ни одной детали, сделанной из металла…

1. Горизонтальный ткацкий станок из Новгорода. По реконструкции В. А. Колчина.  2. Челноки. Новгород. XIII–XIV века.  3. Подножки. Новгород. XIII–XIV века 

Горизонтальный стан вряд ли был изобретением славян; во всяком случае, идея легко могла проникнуть извне, поскольку подобные устройства, притом весьма совершенные, использовались ещё в Древнем Египте. Другое дело, в Египте с появлением горизонтального стана ткачество скоро превратилось из домашнего промысла в настоящее ремесло: египетские ткани в большом количестве вывозились в Грецию и Рим. У славян же выделение ткацкого ремесла в профессию произошло сравнительно поздно. «Опонник», то есть профессиональный ткач, изготовитель тканей – «опон», впервые упоминается в летописи под 1216 годом…

Славянский горизонтальный ткацкий стан

Узорное тканьё

Древнерусские горизонтальные ткацкие станы имели разное количество нитов, а следовательно, и управляющих ими подножек. При раскопках древнего Гродно в слое ХII века найдены обрывки шерстяной ткани, вытканной на стане с четырьмя подножками. Такие станы можно было заправлять на очень сложный узор.

Наши предки хорошо знали особую технику тканья, получившую на Западе наименование «гобеленной»; у нас её называли «закладной». При этом для утка берут нити разных цветов и пропускают их не во всю ширину ткани, а лишь в определённых местах – там, где должен быть расположен узор. В точке, где уток поворачивает назад, в ткани остаётся едва заметная щёлка. Такой приём был известен с древнейших времён в Египте, Индии и Китае, им пользовались в Средней Азии, на Кавказе, его знали финны Поволжья, болгары и другие народы; словом, и тут древние славяне вовсе не были «варварами», какими их изображают подчас.

Ещё один способ получения узорной материи называется «браньем» (от глаголов «брать», «выбирать»). Изготовленная таким образом ткань или изделия из неё назывались «браными». Эта техника позволяла украшать ткань своеобразным рельефным узором того же цвета, что основной фон, или другого (особенно любили наши предки белое с красным). Браная ткань отчасти похожа на вышитую, и действительно, бранье можно имитировать обыкновенной иглой.

Браную полосу иногда ткали отдельно и затем пришивали, скажем, к подолу рубахи, на грудь или на рукава. Однако гораздо более престижной считалась одежда, браная ткань для которой была выткана по мерке и узорные полосы не пришивались, а создавались на своих местах прямо на ткацком станке.

Ткань. XI–XII века 

«Брали» следующим образом. Согласно заранее намеченному рисунку выбирали несколько групп нитей и каждую подвязывали петельками, чтобы легче было вовремя поднять. Такие группы составлялись для нескольких рядов, порою больше десятка – во всю глубину будущего узора. По заключению специалистов, чтобы разметить восьмирядный узор на ткани в двести пятьдесят нитей, требовалось около шести часов кропотливой работы. В дальнейшем, в процессе тканья, после прохождения утка, образовывавшего само полотно, не меняя зева основы, нити, выбранные для данного ряда, поднимали за петельки и подкладывали прутики или дощечки (из-за этого браная техника называлась также тканьем на прутиках или на досках), образуя дополнительный зев, и уток пропускался ещё раз. Если это был тот же самый уток, получался просто рельефный узор. Если второй уток шёл цветной нитью, узор становился цветным.

Понятно, что владение закладной или браной техникой было признаком мастерства; мастерство приходило к ткачихе с опытом и возрастом, но девочка-подросток, не умеющая толком «поставить кросна», пользовалась репутацией последней неумехи и белоручки.

Образцы браных тканей были найдены археологами на реке Угре в курганах ХII века – и это наверняка не самая ранняя дата. Техника бранья пользовалась большой популярностью у всех восточных славян, а также у их родичей и соседей – литовцев. Ещё в 30-е годы ХХ века домашние мастерицы Рязани делали браные полосы на продажу, а учёные-этнографы приезжали в деревни, где прямо в избе можно было купить для музея ткацкий стан, заправленный на узорное полотно…

Грустный процесс угасания древнейшей традиции хорошо прослеживается по словарям русского языка. Словарь В. И. Даля (1880) приводит слова «брань», «бранина», «браная ткань» в значении «узорочная, которая точется (ткётся) не просто через нитку, а где основа перебирается по узору…» – и лишь в самом конце длинной статьи упомянуто, что «браным» иногда называется также «канвейное» шитьё – по канве. Словарь С. И. Ожегова (1949) в статье, посвящённой глаголу «брать», не приводит ничего относящегося к ткачеству; слово «браный» снабжено пометкой «стар.» и трактуется как «вытканный с узорами». А Словарь современного русского литературного языка, изданный в 1991 году, истолковывает «брань» как: 1) старинную узорчатую ткань; 2) старинную вышивку по канве. Вот и всё.

Узорное тканье (лицевая и оборотная стороны). Из раскопок кургана в Смоленской области 

Наиболее ранний из трёх словарей приводит чуть ли не технологические подробности бранья; более поздний упоминает, что узоры на материи появлялись в процессе тканья; для самого современного материя стала просто «узорчатой» – то ли выткан этот узор, то ли нарисован, то ли набит, то ли вышит?..

Когда же у нас в России перейдут от громких патриотических слов к конкретным делам? И воссоздадут экспериментальную деревню, скажем, IХ века, времён летописного «начала Руси», где интересующиеся смогут увидеть древние кросна в работе, а не на музейной витрине, смогут приобрести на память кусочек ткани или тесьмы, сотканной по доподлинным археологическим образцам, а то и сами захотят научиться прясть и ткать на старинный лад?

Беление и крашение

Постановщики исторических фильмов о жизни древних славян нередко наряжают своих персонажей сплошь в одежды из сурового (то есть сохраняющего естественный цвет растительных волокон) полотна, полагая, видимо, что создают таким образом «колорит эпохи». Если бы, однако, кинематографисты проконсультировались у авторитетных учёных, те объяснили бы, что суровые холсты редко употреблялись нашими предками на одежду: прежде их по крайней мере белили.

Отбелке часто повергались ещё нити до заправки их в ткацкий станок, а уж готовые холсты – обязательно. Вот как мог выглядеть этот процесс в Древней Руси согласно этнографическим данным.

Для начала готовый холст или нити складывали в обширный котёл или горшок, заливали горячим щёлоком (раствором древесной золы в воде) и оставляли в тёплом месте на целую ночь. Древесная зола использовалась любая, кроме черёмуховой; шла в дело и зола от соломы, например от гречишной (гречиха была исключительно популярной культурой). Потом отстиранный от золы холст влажным раскатывали по траве на солнечном месте и смачивали водой в течение дня, чтобы лучше «выгорал». Иногда расстилали холсты и по сугробам в ясный морозный день. Считалось также, что хорошо отбеливает ткани роса; для этого холсты нередко оставляли расстеленными на всю летнюю ночь, и это служило поводом для ночных бдений и развлечения молодёжи – парни и девушки вместе ходили «зорить» холсты.

Третий этап отбеливания включал опять-таки стирку, а затем битьё специальными деревянными вальками: на некоторых сохранившихся экземплярах вырезан орнамент – древние языческие символы солнца и грома. В местах, где не использовались вальки, холсты мяли ногами.

«Зорили» и отбивали холсты порою по нескольку раз, добиваясь белого цвета. И наконец холст «золили»: мокрым складывали в бочку, щедро пересыпая золой, заливали горячей водой и кипятили, опуская в воду «разожжённые» (раскалённые) камни. О подобной технологии рассказано в памятниках ХVI века.

Ещё в начале ХХ века для отбелки холстов в домашних условиях русскими использовалась мука, сыворотка, отруби и даже… навоз. Археологам предстоит уточнить, какими именно средствами «домашней химии» пользовались тысячу лет назад наши далёкие предки. Но вот мнение специалистов: орудия и приёмы, употреблявшиеся древними славянами, очень близки, а порой совершенно аналогичны орудиям и приёмам, применявшимся в крестьянском хозяйстве вплоть до ХIХ—ХХ веков. Причём яркие примеры такого рода консерватизма даёт именно выделка тканей!

Вальки для белья: резной с рельефным изображением льва и расписной с изображением цветов в вазе. XIX век 

В полной мере относится это и к методам окрашивания материй. Найденные в курганах клочки древних одежд за тысячу, а то и больше, лет в земле стали, как правило, тёмно-коричневыми или чёрными; чтобы установить их первоначальный цвет, потребовались очень сложные лабораторные методы. К работе привлекали даже криминалистов, вооружённых необходимыми приборами. В результате оказалось, что домотканые одежды наших пращуров вовсе не были однообразно бело-серыми, как их нам рисуют порой не вполне знающие люди. Древние мастерицы поистине располагали всей гаммой красок: учёные легко составили список из более чем полусотни растений, способных дать им эти краски, – не говоря уже о различных минеральных и животных красящих веществах и о том, например, что овечья и козья шерсть сама по себе бывает разного цвета… Немного удивляет мнение некоторых авторов, полагающих, что тысячу лет назад славянам были известны свойства «лишь части» этих растений. Думается, правы, скорее, те, кто указывает: древние люди знали свойства деревьев и трав существенно полнее и лучше, чем они описаны в современных ботанических определителях. И следует ли отмахиваться от мнения языковедов, утверждающих, что древнерусский язык был гораздо богаче цветовыми обозначениями, нежели современный? Взять хотя бы оттенки красного цвета. Слово «багряный» сегодня ещё понимают, когда же произнесёшь «чермный», обязательно переспросят: «чёрный?..», а «червлёный» сочтут то ли «золотым», то ли «червивым»…

Рисунок набойки из северянских курганов. XI–XII века 

Вот какие растения использовались нашими предками для получения красного цвета: лебеда, сабельник, гречишник, корень лапчатки, зверобой, дерябка, сычужник… «Чермный» же и «червлёный» оттенки обязаны своими названиями «червецу» – насекомому, живущему на корнях и листьях некоторых трав. Красную краску давала и обожжённая охра, а также мягкий глинистый железняк, встречавшийся и в Новгородской земле, и на юге Руси.

В жёлтый цвет красили ткани с помощью купальницы, сурепицы, бессмертника, купавки, дрока (одна из его разновидностей так и называется – «дрок красильный»), серпухи, ястребинки, василька, манжетки, щавеля, череды, ириса, золотарника, лядвицы, прыгуна, коры дикой яблони, листьев берёзы, вереска, орешника, шелухи лука…

Оранжевый цвет давал чистотел, зелёный – плаун, крапива, трилистник, пижма, шишки осины, цветы и лист дикой яблони…

Синюю краску получали из коры дуба и ясеня, цветов василька и колокольчика, из вайды, птичьей гречихи, ягод черники…

Резные деревянные набойные доски. XVIII–XIX века 

Малиновый и фиолетовый цвет давали ягоды ежевики, коричневый – кора ивы, ольхи и крушины, чёрный – таволга, толокнянка, подбел…

А ведь эти краски можно комбинировать, добиваясь самых разных оттенков, можно ослаблять или усиливать интенсивность цвета, например от тёмно-синего до голубого!

Славяне хорошо знали, какие растения лучше окрашивают лён, какие – шерсть. Растворы красок готовили на хлебном квасе, на щёлоке, на «дубовом уваре», добавляли ржавое железо, которое укрепляло и усиливало краску. Красили как готовую ткань, так и нитки перед тканьём для получения пёстрых тканей, например полосатых и клетчатых, для узорного тканья. Набойка рисунка с помощью пропитанной краской деревянной доски была известна по крайней мере с середины I тысячелетия нашей эры: такие ткани найдены археологами. Сперва их сочли привозными, но затем выкопали из земли и набойную доску. Учёные полагают, однако, что набойная техника применялась в основном в городах. В деревне она распространения не получила.

Разновидности и названия тканей

В главе «Лён» было уже рассказано, что слово «полотно», значение которого в современной речи приближается к «ткани вообще» (к примеру, «трикотажное полотно»), означало в древности только льняную материю и только вполне определённого переплетения – через каждую нитку; подобное переплетение так и называется – «полотняным». Таким образом, уже лингвистические данные свидетельствуют о широчайшей популярности льняных тканей, а значит, и о разнообразии их выделки. К сожалению, ткани из растительных волокон очень плохо сохраняются в земле. Среди образцов, добытых археологами, шерстяных существенно больше. Попадаются даже клочки полушерстяных – лён с шерстью и в утке, и в основе – материй, в которых льняная часть выгнила почти без остатка, отчего оставшаяся шерстяная часть выглядит ажурной, наподобие кисеи. Ещё большего сожаления достойно то, что исследование древнеславянских тканей, по отзывам самих же учёных, пока ждёт своих первопроходцев. Так что археологи нередко называют любую найденную растительную ткань «льняной», забывая о широком распространении конопли и вовсе упуская из виду другие источники растительных волокон, например крапиву. Берестяные грамоты и иные документы минувших веков сохранили для нас названия многих разновидностей тканей, в том числе и льняных, однако скудость и недостаточная изученность археологических образцов на сегодняшний день не позволяют снабдить каждый из них ярлычком с подлинным древнерусским названием.

По свидетельству языковедов, большинство названий тканей из растительного волокна в языке древних славян – свои, исконные, не заимствованные. Так, наиболее толстая и грубая льняная (или посконная) материя именовалась «вотолой»: закономерно, что слово потом перешло на изделие из этой ткани – разновидность плаща (см. главу «Плащ»). Другой вид толстой, очень прочной и плотной ткани носил название «толстина»: учёные пишут, что это была дешёвая, скорее всего, конопляная материя, которая шла, в частности, на паруса. «Узчиной», «усциной» называли обычное, «среднее» полотно, из которого делали мужские и женские рубахи, скатерти, полотенца; слово «усцинка» было одним из синонимов «полотна». Более тонкие, тщательно отбеленные, нарядные холсты носили названия «бель», «тончица», «частина». Вероятно, образец именно такой ткани был найден в Московской области в погребении ХI века: это тонкое и плотное, с ровным переплетением, хорошо отбеленное полотно. Волокно нитей, спряденных, как видно, истинной «тонкопряхой», за девять веков не утратило пушистости и блеска…

Конопляные ткани также использовались для изготовления одежды: рубах и штанов. Названия таких тканей – «посконные», «замашные», «замашковые» – появляются, согласно словарям, в письменных источниках начиная с ХVI века. Однако археологические находки (например, семена культурной конопли) свидетельствуют, что конопляные ткани существовали на целые тысячелетия раньше, а значит, были и соответствующие термины. Те же, что в ХVI веке, или другие?

Наименования шерстяных тканей лингвисты относят к древнейшим, «праславянским» пластам нашего языка. Такова хотя бы знаменитая «власяница» – грубая шерстяная ткань, буквально «материя, вытканная из волосков». Впоследствии, в христианскую эпоху, это слово перешло на очень жёсткую и колючую монашескую одежду, которую ткали иногда даже из конского волоса и надевали специально ради «умерщвления плоти». Следует упомянуть и о ткани из… человеческих волос, найденных чехословацкими исследователями. Если вспомнить всё известное нам о магических свойствах человеческих волос, можно предположить, что подобные ткани использовались в ритуальных целях.

Слово «сермяга» в современной речи часто употребляется для обозначения «грубой ткани вообще». Так и видится за ним нечто неказистое, «серенькое». Видимо, на этом основании некоторые авторы считают сермягу тканью из растительного волокна. Тем не менее, по мнению большинства учёных, «сермягой» древние славяне называли толстую шерстяную ткань переплетения «через нитку» (в применении с шерстяной ткани его называют «суконным»). Происхождение слова «сермяга» ставит в тупик маститых языковедов. Является ли оно древним заимствованием, и если да, то откуда – трудный вопрос. Исследователи склоняются к мнению о его «праславянском» характере.

Другие названия шерстяных тканей, известные из летописей и берестяных грамот домонгольских времён, – «водмол», «опона», «орниць», «ярига», «сукно». Слово «сукно» встречается в памятниках письменности начиная с ХII века (вещи, сделанные из него, назывались «сукняными»), но учёные пишут, что и термин, и способ изготовления такой ткани – много древнее. Известно несколько способов «валяния» сукна. Вот, например, один из наиболее архаических: шерстяную ткань типа сермяги раскладывали на широкой доске и поливали понемногу, но непрерывно горячей водой. Двое крепких мужчин устраивались друг против друга возле этой доски и ногами двигали по ней ткань – то к себе, то от себя. Поверхностные волоски при этом образовывали плотный слой наподобие тонкого войлока. Так что сукно у древних славян наверняка было не только привозное, но и своё.

С ХII века, по мнению учёных, его начали валять с помощью привода от водяных мельниц, уже известных нашим предкам в те времена.

Кажется, слово «грубый» излишне часто встречается в этой главе. Археологические находки свидетельствуют, что древние славяне прекрасно умели сортировать шерсть, смотря по тому, какого качества пряжу, а в дальнейшем и ткань – от грубой до тончайшей – собирались изготовить. Сортировка велась уже в момент стрижки: наши предки знали, что лучшая пряжа получается из руна с боков и задней части тела животного, покрытых наиболее мягким и нежным подшёрстком. При раскопках обнаружены образцы тканей из отлично вычесанной (археологи назвали её «высокосортной») овечьей «волны»: использовались лишь пушковые волоски, жёсткие остевые были удалены. Из козьего пуха, столь же тщательно обработанного и спряденного, делалась тонкая и очень тёплая ткань «цатра», хорошо подходившая для зимних тёплых рубах.

В главе «Понёва» рассказано, что, по мнению многих специалистов, первоначально так назывались клетчатые шерстяные или полушерстяные ткани и только потом термин перешёл на разновидность «набедренной» женской одежды. В древних могилах найдены остатки древних понёв, вытканных в технике бранья. В позднейшие времена, когда началось размывание традиционной культуры, браные полосы стали изготавливать отдельно (и даже покупать на стороне) и пришивать снизу к подолу; в древности подобное «святотатство» было недопустимо. В полушерстяных понёвных тканях растительные и шерстяные нити чередуются как в утке, так и в основе. После нескольких веков в земле они становятся «ажурными», как было упомянуто в начале настоящей главы. Это одна из немногих материй, которую уверенно снабжают ярлычком: «понёвная ткань»…

Шёлковые ткани у древних славян были исключительно привозными, в основном византийскими. Стоили они дорого, и поэтому шёлковые одежды носили главным образом богатые люди. Простой народ использовал наиболее дешёвые (однотонные) сорта шёлка разве что для редко надевавшихся праздничных нарядов да ещё для украшения деталей одежды – например, «очелий» женских головных уборов. Соответственно и названия шёлковых тканей, бытовавшие у славян, – «брячина» («брачина»), «годовабль», «коприна», «обирь», «оксамит» (некоторые учёные утверждают, что это – шёлк, другие – что это род бархата), «оловир» и так далее – в нашем языке «не родные». Скажем, «оксамит» – не что иное, как искажённое греческое «гексамит» – «шестинитчатый». Само же слово «шёлк», как полагают языковеды, попало в древнерусский из германских языков. Его предшественниками могли быть древнескандинавское «силки», древнеанглийское «сьолук» и так далее; германцы же, в свою очередь, заимствовали его у римлян: «шёлк» по-латыни «серикус», то есть «китайская ткань», от «Серес» – «Китай».

Знали на Руси и хлопчатобумажные ткани. Документы ХIII века сохранили слово «бумажник», означавшее не современный «карманный портфельчик» (Словарь С. И. Ожегова) для денег и документов, а мешок из соответствующей ткани. В берестяной грамоте ХIV века учёным попалось слово «зендень», «зендянца», также обозначавшее хлопчатобумажную ткань: «Купи мне зендянцю добру…» – наказывает некая Марина своему сыну Григорию…

Существовали и названия тканей по цвету. «Пестрядью», «пестриной» назывались материи, сочетавшие разноцветные нити в утке и основе. Такие слова, как «бель», «багрец», «зелень», «синота» («синета»), «червленица» («червлень», «червь»), до сих пор можно в общем понять и без словарей. Всё это разновидности «крашенины», крашеных тканей. Но были и иные слова для обозначения цвета, нередко очень образные и красивые. Например, «смурый» (тёмно-серый), «померклый» (тёмный, чёрный) «срений» (бело-серый), «зекрый» (зелёно-голубой, бирюзовый), «пелесый» (тёмный, бурый), «плавый» (желтоватый), «половый» (беловатый, изжелта-белый; отсюда этническое название «половцы» – несмотря на расхожее заблуждение, это был светловолосый народ!), «редрый» (рыжий, красноватый), «смаглый» (тёмный, от «смага» – жар, пламя)… Наверняка многие из них употреблялись нашими предками, когда речь шла о разноцветных материях, вытканных дома или увиденных на торгу.

Литература 

Арциховский А. В.  Одежда // История культуры древней Руси. М.; Л., 1948. Т. 1.

Бахилина Н. Б.  История цветообозначений в русском языке. М., 1975.

Вихров В. Е.  Использование древесины в древнем Новгороде // Труды Института леса АН СССР. М., 1957. Т. 37.

Гончаров В. К.  Райковецкое городище. Киев, 1950.

Клейн В. К.  Путеводитель по выставке тканей VII—ХIХ веков собрания Исторического музея. М., 1926.

Лебедева Н. И.  Прядение и ткачество восточных славян в XIX – начале XX в. // Восточнославянский этнографический сборник. М., 1956. Т. 31. (Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая серия).

Левашева В. П.  Добывание и использование вспомогательных производственных материалов // Очерки по истории русской деревни Х—ХIII веков. М., 1959. (Труды Государственного Исторического музея. Вып. 33).

Левашева В. П.  Изделия из дерева, луба и берёсты // Там же.

Левинсон-Нечаева М. Н.  Ткачество // Там же.

Лукина Г. Н.  Предметно-бытовая лексика древнерусского языка. М., 1990.

Малинов Р., Малина Я.  Прыжок в прошлое: Эксперимент раскрывает тайны древних эпох. М., 1988.

Рыбаков Б. А.  Ремесло // История культуры древней Руси. М.; Л., 1948. Т. 1.

Рыбаков Б. А.  Ремесло древней Руси. М., 1948.

Седов В. В.  Одежда восточных славян VI–IХ вв. н. э. // Древняя одежда народов Восточной Европы. М., 1986.

Штакельберг Ю. И.  Глиняные диски из Старой Ладоги // Археологический сборник Государственного Эрмитажа. Л., 1962. Вып. 4.

Одежда



Древние могилы и бабушкины сундуки



Откуда мы знаем, как наряжались тысячу лет назад наши далёкие предки, что надевали они зимою и летом, в будни, в праздничные и печальные дни? Конечно, на многие вопросы отвечает в первую очередь археология. Особенно полезными для изучения древних одежд оказались мужские, женские, детские захоронения, многие сотни которых обнаружены и исследованы учёными на всей территории расселения древних славян.

Погребальный обычай наших пращуров требовал отправлять человека в последний путь в богатом, удобном и красивом убранстве, причём для женщин и девушек это был, как правило, свадебный наряд. Почему так, рассказывается в главах «Свадьба» и «Звёздный мост». Металлические, самоцветные, стеклянные элементы таких нарядов – пряжки, бусы, пуговицы – попадали в землю более или менее целыми даже в том случае, если тело предавали огню. Но, к счастью для современной науки, погребальный костёр устраивали не всегда, и во многих могилах сохранились настоящие комплекты амулетов, украшений и всевозможной «галантереи». По тому, как они расположены на костях древних скелетов, учёные делают выводы о древних костюмах. Например, о наборных мужских поясах или женских головных уборах, унизанных бисером. Если же обобщить данные раскопок в разных концах славянских земель, можно начинать разговор о различных типах украшений, характерных для жителей тех или иных мест. В частности, это позволило уточнить границы расселения отдельных племён, известных из летописей.

В некоторых местах удаче археологов способствуют необычные природные условия, скажем, повышенная влажность глинистой почвы. Такой грунт сохраняет не только дерево и металл, но даже недолговечные органические материалы вроде кожи и ткани. Так, на раскопках в Старой Ладоге, Пскове, Новгороде и в ряде других районов часто находят обрывки одежды и почти целую обувь. И не обязательно в погребениях – эти вещи когда-то сносили и выбросили, либо попросту потеряли. Плотная влажная почва не пропустила к ним кислород воздуха, и они не сгнили дотла, как им полагалось бы за тысячу с лишним лет. Конечно, от долгого лежания в земле обувь превращается в бесформенные комки, а ткань, в лучшем случае, становится тёмно-коричневой. Нужна специальная обработка, чтобы драгоценные клочки не погибли, извлеченные наружу. Однако со временем в руках учёных оказывается почти прежняя туфелька или сапожок, а современная техника помогает выяснить, из каких нитей была соткана материя и частицы какого красителя на ней остались.

Женский головной убор и бусы. Из кургана около Броварки (недалеко от Полтавы) 

Существуют и методы, позволяющие установить «возраст» находки – иногда с точностью до нескольких лет.

И всё-таки было бы очень трудно, почти невозможно собрать из клочков полуистлевшей ткани целый костюм, если бы не изображения, счастливо сохранившиеся до наших дней или воскресшие под руками реставраторов на фресках древних соборов, на миниатюрах рукописей, в камне и дереве языческих и христианских священных изваяний. Конечно, их создатели запечатлели в первую очередь знатных людей своей эпохи или вовсе мифологических персонажей, к тому же рисунки и скульптуры зачастую весьма схематичны. И тем не менее эту возможность увидеть прошлое трудно переоценить.

Подобный шанс дают нам и памятники литературы, взять хотя бы сочинения византийских хронистов и арабских путешественников, которые посещали древних славян. Сохранились описания одежд и в наших летописях. Во всяком случае, язык древних книг и берестяных грамот, найденных при раскопках, позволяет судить, что именно называлось «корзном», что – «гащами», а что – «сарафаном».

И наконец, нельзя пренебрегать сведениями, которые может дать народный костюм, кое-где перекочевавший из бабушкиного сундука на витрины музеев, а кое-где (на Русском Севере) надеваемый в праздники и по сей день. Понятно, здесь необходима разумная осмотрительность, ведь на протяжении веков народный костюм хоть и медленно, но всё же менялся.

Кокошник из Каргополья. XIX – начало XX века 

И тем не менее, когда начали реставрировать женский головной убор VI века из земли древних полян, он оказался удивительно схож с кокошником, что носили в Каргополье всего сто лет назад!

«По одёжке встречают…»

Эта всем известная поговорка пришла к нам из глубины столетий. Тысячу лет назад нашим предкам было достаточно один раз взглянуть на одежду незнакомого человека, чтобы понять, из какой он местности, к какому роду-племени принадлежит, каково его общественное положение и «гражданское состояние» – совершеннолетний или нет, сочетался ли браком и так далее. Такая «визитная карточка» позволяла сразу решить, как вести себя с незнакомцем и чего от него ждать. Отметим, кстати, что человека, без крайней необходимости переодевшегося в одежду, не соответствующую его достоинству и полу, ожидало в лучшем случае осуждение, если не наказание. Люди старшего возраста помнят, какие споры уже в наше «просвещённое» время кипели из-за женских брюк, но не все понимают, в какую глубокую древность уходят корни этого спора. Тысячу лет назад подобное было допустимо разве что для спасения жизни – своей или чужой. Например, в Скандинавии времён викингов жена могла запросто развестись с мужем, если он надевал на себя хоть что-то, принадлежавшее к женскому убранству…

И сегодня сохранились в нашем обиходе «говорящие» детали одежды и даже целые виды костюма, которые может носить только член определённой половозрастной или общественной группы. Об этом рассказывается в главе «Границы во времени». Как и всё на свете, «говорящие» одежды рождаются и умирают. Скажем, не так давно перестала быть обязательной школьная форма. Хочешь – сиди на уроке в джинсах, хочешь – в кожаной юбке, учителю нет до этого дела, лишь бы слушали. Когда учился в школе автор этих строк, было немыслимо прийти на занятия в чём-либо, кроме строгого серого костюма, причём из определённой материи (у мальчиков), или коричневого платья с передником (у девочек). Зато после уроков одевались кто как хотел. А вот моя бабушка прекрасно помнила, как их, гимназисток, заставляли повсюду – и в театр, и на прогулку – ходить ТОЛЬКО в форменном платье. Да ещё цвет платья менялся в зависимости от того, в какой класс перешла ученица!

Надо ли доказывать, насколько богаче подобными знаками был древний наряд?

Одёжа, риза, порты…

Как называли древние славяне «одежду вообще»?

Когда мы теперь произносим «одёжа», – это звучит как просторечие, почти как жаргон. В Словаре русского языка С. И. Ожегова при данном слове стоит пометка «разг.» – «разговорное». Тем не менее учёные пишут, что в Древней Руси именно «одёжа» употреблялась гораздо чаще и шире, чем бытовавший одновременно с ним привычный нам термин «одежда». Как знать, может, именно его, а не «одёжу» наши предки снабдили бы примечанием «разг.»?

Башмаки – шкура с задних лап медведя

Слово «одеяние», имеющее для нас некий торжественный смысл, тоже часто употреблялось древними славянами в значении «одежда вообще». Действительно, вслушаемся: «одеяние» – «то, что одевает». Употреблялся и близкий вариант – «одение».

А вот другое современное просторечие – «портки». В древности его произносили иначе – «порты». Оно родственно глаголу «пороть», то есть по-древнерусски «резать» (вспомним родственное слово «вспороть»). «Порты» употреблялись как в значении «одежда вообще», так и в значении «отрез, кусок ткани, холста». Языковедами отмечен и ещё один смысл – «кожа с задних ног животного». Нет ли здесь отзвука тех древнейших времён, когда, подражая мифическому предку-зверю, люди старались кроить обувь из шкуры звериных ступней, а шапки – из шкуры с головы?.. Так или иначе, «порты» всё чаще обозначали одежду для ног. Пока не превратились в «портки» – впрочем, без того просторечного оттенка, который это слово имеет в русском языке сейчас. А древнее значение – «одежда вообще» – сохранилось для нас в слове «портной», или «портной швец», как говорили в старину.

«Риза» – одежда князя и облачение священнослужителя. Князь с иконы «Борис и Глеб» (XIV век) и архиепископ Ефимий Новгородский с резной деревянной фигуры, снятой с крышки раки. (XVI век) 

А что мы представляем себе при слове «риза»? Конечно, облачение священника, надеваемое для богослужения. Некоторые учёные полагают, что слово это пришло к нам вместе с христианством из Византии и всегда означало только ритуальное одеяние, а также богатую одежду князей и бояр. Другие, напротив, считают его исконно славянским, отмечают его родство с глаголом «резать» и утверждают, что именно «ризы» было в Древней Руси самым распространённым термином для обозначения «одежды вообще»… Кто прав?

Детская одежда

Одежда никогда не была для древних людей просто «совокупностью предметов, которыми покрывают, облекают тело», как можно прочитать на страницах современного словаря. Она значила для них гораздо, гораздо больше! Наши далёкие предки скорее согласились бы с нынешними экстрасенсами, которые утверждают: человеческое биополе «впитывается» в одежду и задерживается на ней. Поэтому им иногда удаётся найти пропавшего человека, подержав в руках что-то из его одежды (или какую-нибудь личную вещь). Они остаются некоторым образом связанными со своим хозяином, где бы он ни был. А разве не сродни этим воззрениям народное убеждение, что злой колдун может навести порчу по одной-единственной ниточке, выдернутой из одежды?

Маленький княжич одет как же, как и его отец. Рисунок с портрета семьи князя Святослава. «Святославов Изборник». XI век 

Теперь нетрудно понять, почему самой первой пелёнкой для новорожденного чаще всего служила рубаха отца (мальчику) или матери (девочке). В главе «Взросление» уже упоминалось, что и в дальнейшем детскую одежду старались кроить не из вновь сотканного полотна, а из старой одежды родителей. Делали это не от скупости, не по нищете и даже не потому, что мягкая, стираная материя не раздражает нежную кожу младенца. Весь секрет – в священной силе, или, по-теперешнему, в биополе родителей, способном заслонить неокрепшего маленького человека, уберечь от порчи и сглаза.

Детская одежда. XIX – начало XX века 

Детская одежда древних славян была одинакова для девочек и для мальчиков и состояла из одной длинной, до пят, полотняной рубахи. Право на «взрослую» одежду дети получали только после обрядов инициации (об этом подробнее см. в главе «Взросление»).

Такая традиция исключительно долго держалась в славянской среде, особенно в деревне, мало подверженной веяниям моды. С течением столетий был утрачен древний ритуал перехода из разряда «детей» в разряд «молодёжи», многие его элементы вошли в состав свадебной церемонии. Так, ещё в ХIХ (!) веке в некоторых областях России, Украины, Белоруссии вполне уже взрослые юноши и девушки порою до собственной свадьбы ходили в детской одежде – рубахе, схваченной пояском. В ряде других мест одежда ребёнка представляла собой обычный крестьянский костюм, только в миниатюре.

Подвески-бубенчики

Любящие матери всегда старались украсить детскую одежду. Учёные пока не располагают точными данными, но следует думать, что ворот, рукава и подол рубашки покрывала обильная вышивка. Это тем более вероятно, что вышивка (как, впрочем, и всё, что называется теперь «украшениями») обладала в древности оберегающим смыслом. О вышивке мы ещё поговорим, а вот металлических украшений, которыми, как мы увидим, был так богат «взрослый» девичий и женский наряд, в могилах девочек не найдено. Археологами обнаружены только ниточки бус, тонкие проволочные колечки, которые вплетались в волосы, да подвески-бубенчики, сделанные из меди или бронзы, редко – из серебра. Чаще всего их носили у пояса, иногда – по нескольку штук слева и справа, привешивая на длинную нитку, шнурок или ремешок таким образом, чтобы при каждом движении слышался звон. Современному человеку покажется, что это была забава, своего рода погремушка, а может быть, дополнительный способ присмотреть за ребёнком. Всё так, но для древних людей бубенец был в первую очередь одной из эмблем Бога Грозы, звон подвески должен был отпугивать всякую нечисть…

Так одевались дети славянского простонародья. У высших социальных слоёв обычаи были несколько иными. И дело даже не в том, что боярские дети были наряжены богаче крестьянских. На миниатюре из книги ХI века маленький княжич одет совершенно как взрослый, разве что без некоторых знаков княжеского достоинства. Следует предположить, что над «княжатами» обряды инициации совершались значительно раньше, чем над детьми простого народа. Ведь в случае гибели отца сыну, невзирая на малолетство, предстояло занять княжеский стол. А что если художник, работая над парадным портретом семьи великого князя, решил изобразить именно будущего правителя, а не просто ребёнка и не счёл возможным рисовать его в одежде непосвящённого? Трудно сказать.

Рубаха

Древнейшей, самой любимой и распространённой нательной одеждой древних славян была рубаха. Языковеды пишут, что её название происходит от корня «руб» – «кусок, отрез, обрывок ткани» – и родственно слову «рубить», имевшему когда-то ещё и значение «резать». Надо думать, история славянской рубахи действительно началась в глубине веков с простого куска ткани, перегнутого пополам, снабжённого отверстием для головы и скреплённого поясом. Потом спинку и передок стали сшивать, добавили рукава. Учёные называют такой покрой «туникообразным» и утверждают, что он был примерно одинаковым для всех слоёв населения, менялся только материал и характер отделки. Простой народ носил в основном рубахи из льняного полотна, для зимы иногда шили их из «цатры» – ткани из козьего пуха. Богатые, знатные люди могли позволить себе рубахи из привозного шёлка, а не позже ХIII века из Азии начала поступать и хлопчатобумажная ткань. Как уже говорилось (см. раздел «Ткачество»), на Руси её называли «зендень».

Женская рубаха. Воронежская губерния. Конец XIX века 

Другим названием рубахи в русском языке было «сорочка», «сорочица», «срачица». Это очень старое слово, родственное древнеисландскому «серк» и англосаксонскому «сьорк» через общие индоевропейские корни. Некоторые исследователи усматривают разницу между рубахой и сорочкой. Длинная рубаха, пишут они, делалась из более грубой и толстой материи, тогда как короткая и лёгкая сорочка – из более тонкой и мягкой. Так постепенно она и превратилась в собственно бельё («сорочка», «чехол»), а верхнюю рубаху стали именовать «кошулей», «навершником». Но это тоже произошло позже, в ХIII веке.

Мужская рубаха. Тверская губерния. Конец XIX века 

Мужская рубаха древних славян была примерно по колено длиной. Её всегда подпоясывали, при этом поддёргивая, так что получалось нечто вроде мешка для необходимых предметов. Учёные пишут, что рубахи горожан были несколько короче крестьянских. Женские рубахи кроились обычно до полу (по мнению некоторых авторов, отсюда и происходит «подол»). Их тоже обязательно подпоясывали, при этом нижний край чаще всего оказывался посередине икры. Иногда, во время работы, рубахи подтягивали и по колено.

Отдельно о вороте…

Рубаха, непосредственно прилегавшая к телу, шилась с бесконечными магическими предосторожностями, ведь она должна была не только согревать, но и отгонять силы зла, а душу – удерживать в теле. Так, когда кроили ворот, вырезанный лоскут непременно протаскивали внутрь будущего одеяния: движение «внутрь» обозначало сохранение, накопление жизненных сил, «наружу» – затрату, потерю. Этого последнего всячески старались избегать, чтобы не навлечь на человека беду.

Девушка в сорочке – навершнике с «ожерельем». Москва. XVII век 

По мнению древних, следовало так или иначе «обезопасить» все необходимые отверстия, имевшиеся в готовой одежде: ворот, подол, рукава. Оберегом здесь служила вышивка, содержавшая всевозможные священные изображения и магические символы. Языческий смысл народных вышивок очень хорошо прослеживается с древнейших образцов до вполне современных работ, недаром учёные считают вышивку важным источником в изучении древней религии. Эта тема поистине необъятна, ей посвящено огромное количество научных трудов.

Бронзовые и медные пуговицы, а также металлические ожерелья с богатыми украшениями и подвесками из монет. IX–XIII века 

Славянские рубахи не имели отложных воротников. Иногда удаётся восстановить нечто похожее на современную «стоечку». Чаще всего разрез у ворота делали прямым – посередине груди, но бывал и косой, справа или слева.

Типы вышивок с языческой символикой. X–XIX века 

Застёгивали ворот на пуговицу. Пуговицы в археологических находках преобладают бронзовые и медные, но исследователи полагают, что металл просто лучше сохранился в земле. В жизни наверняка чаще встречались сделанные из простых подручных материалов – кости и дерева.

Рубаха с прямым разрезом ворота, косоворотка и деталь – бок рубахи с ластовицей. Реконструкция кроя 

Легко догадаться, что ворот был особенно «магически важной» деталью одежды – ведь именно через него в случае смерти вылетала душа. Желая по возможности этому помешать, ворот столь обильно оснащали охранительной вышивкой (иногда содержавшей – конечно, у тех, кто был в состоянии себе это позволить, – золотое шитьё, жемчуг и драгоценные камни), что со временем он превратился в отдельную «наплечную» часть одежды – «ожерелье» («то, что носят вокруг горла») или «оплечье». Его пришивали, пристёгивали или вовсе надевали отдельно. В главах «Не просто “для красоты”» и «Женщина, Космос и украшения» подробнее рассказано об охранительном смысле украшений и о том, почему при мало-мальском достатке люди старались обзавестись золотом и благородными камнями и не прятали их в сундук, а размещали на одежде и на собственном теле.

…и о рукаве

Рукава рубах были длинные и широкие и у запястья схватывались тесьмой. Заметим, что у скандинавов, носивших в те времена рубахи подобного же фасона, завязывание этих тесёмок считалось знаком нежного внимания, едва ли не объяснением в любви между женщиной и мужчиной…

1. Типы рукавов у женских рубах. XIX – начало XX века.  2. Серебряный створчатый (застегивающийся) браслет – «обручье», «обруч». XIII век.  3. Изображения девушек, исполняющих магический танец, с браслетов XII и XIII веков

В праздничных женских рубахах тесёмки на рукавах заменялись створчатыми (застёгивающимися) браслетами – «обручьями», «обручами». Рукава подобных рубах были много длиннее руки, в распущенном виде они достигали земли. А поскольку у древних славян все праздники носили религиозный характер, нарядные одежды надевались не только для красоты – это были одновременно и ритуальные облачения. Браслет ХII века (сделанный, кстати, как раз для такого праздника-священнодействия) сохранил для нас изображение девушки, исполняющей магический танец. Длинные волосы её разметались, руки в спущенных рукавах взлетают, как лебединые крылья. Учёные думают, что это танец дев-птиц, приносящих земле плодородие. Южные славяне называют их «вилами», у некоторых западноевропейских народов они превратились в «вилис», в древнерусской мифологии к ним близки русалки. Все помнят волшебные сказки о девушках-птицах: герой, случается, похищает у них чудесные наряды. А также сказку о Царевне-лягушке: помавание спущенным рукавом играет в ней не последнюю роль. Вот уж действительно, сказка – ложь, да в ней намёк. В данном случае – намёк на ритуальную женскую одежду языческих времён, на одежду для священнодействия и колдовства.

Пояс

Славянские женщины носили тканые и вязаные пояса. Они почти не сохранились в земле, поэтому археологи очень долго считали, что женские одежды не подпоясывались вообще.

А вот ременные пояса с самой древней поры были одним из важнейших символов мужского престижа – женщины не носили их никогда. Не забудем, что практически каждый свободный взрослый мужчина потенциально был воином, а именно пояс считался едва ли не главным знаком воинского достоинства. В Западной Европе полноправного рыцаря называли «опоясанным», пояс входил в рыцарские атрибуты наравне со шпорами. А на Руси бытовало выражение «лишить (отрешить) пояса», что значило «лишить воинского звания». Любопытно, что позже его применяли не только к провинившимся воинам, но и к священникам, которых лишали сана.

Поясные пряжки, оковки (бляшки, накладки) и наконечники. VIII–XIII века 

Пояс ещё называли «опояской» или «поясницей». Мужской кожаный пояс обычно был в ширину 1,5–2 см, имел металлическую пряжку и наконечник, а иногда его сплошь покрывали узорными бляшками – по ним-то и удалось восстановить строение ремня. Мужчина-славянин не успел ещё превратиться в забитого крестьянина позднейших времён, подпоясывавшегося мочальной верёвкой. Это был гордый, полный достоинства человек, защитник своей семьи, и весь его облик, в первую очередь пояс, должен был о том говорить.

Пояса. XIX – начало XX века 

Интересно, что поясные наборы «мирных» мужчин менялись от племени к племени: например, вятичи предпочитали лировидные пряжки. А вот ремни профессиональных воинов – членов дружин – были тогда почти одинаковы по всей Восточной Европе. Учёные видят в этом свидетельство широких связей между народами и определённой схожести воинских обычаев разных племён, есть даже термин – «дружинная культура».

Парадный женский убор. Из могильника Нефедьево на Волоке Славянском. В уборе соединены славянские и финские элементы, на поясе подвешен нож и обереги. XII век 

Особой славой пользовались пояса из кожи дикого тура. Полоску кожи для такого пояса старались добыть прямо на охоте, когда зверь уже получил смертельную рану, но ещё не испустил дух. Надо думать, эти пояса являлись порядочной редкостью, очень уж опасны были могучие и бесстрашные лесные быки. Вряд ли мы ошибёмся, предположив, что именно из турьей кожи делались воинские пояса, ведь охоту на тура приравнивали к поединку с вооружённым врагом, и, может быть, тур, посвящённый Богу Грозы, был своеобразным воинским «тотемом». Впрочем, существовало поверье, что такие пояса хорошо помогали роженицам. Кстати, рожающая Богиня изображена на бляшках пояса, найденного вместе с древностями одного из финно-угорских народов – соседей славян. Учёные считают, что этот ремень имел ритуальное назначение. Следует, однако, учесть, что ритуальным смыслом обладали буквально все предметы воинского снаряжения; об этом говорится в главе «Кольчуга». А о том, как соотносились и перекликались символы женственности и мужества, рассказывается во многих главах, например «Шейные гривны» и «Женский головной убор».

И мужчины, и женщины привешивали к поясам множество подручных предметов: ножи в ножнах, кресала, ключи. В Скандинавии связка ключей у пояса была своего рода символом власти домовитой хозяйки, а славянским и финским женщинам непременным атрибутом казался игольник – маленький футляр для иголок. Не была редкостью и поясная сумочка (мешочек) для разной мелочи, называлась она «карман». Историки пишут, что пришивать (или пристёгивать) карманы прямо к одежде начали гораздо позже. А вот теперь поясные сумочки-карманы, удобные и незаметные под верхней одеждой, вернулись в наш обиход.

…Когда хоронили умершего, пояс обычно расстёгивали, чтобы не мешать душе окончательно покинуть тело и отправиться в загробное путешествие. Если не сделать этого, мёртвый, считалось, не обретал покоя и мог, чего доброго, повадиться вставать по ночам!

Штаны

Штаны на первый взгляд кажутся неотъемлемой, просто необходимой частью мужского костюма. Однако так было (да и есть) не у всех народов и не всегда. Например, в Древнем Риме штаны считались «варварской» одеждой, которую «благородному» римлянину носить было неприлично. Галлию (современную Францию) римляне называли не только «Галлия комата» – «косматая Галлия», из-за обычая тамошних воинов-кельтов идти в бой со вздыбленными волосами, но и «Галлия брактеата» – «Галлия-в-штанах», поскольку, в отличие от римлян, кельты носили штаны. Исследователи считают, что этот вид одежды был занесен в Европу, в том числе к славянам, кочевниками древнейших времён и первоначально появился в связи с необходимостью ездить верхом.

1. Штаны (крой). X–XIII века.  2. Порты (крой). XIX – начало XX века 

Славянские штаны делались не слишком широкими: на сохранившихся изображениях они обрисовывают ногу. Кроили их из прямых полотнищ, а между штанинами («в шагу») вставляли ластовицу – для удобства ходьбы: если пренебречь этой деталью, пришлось бы семенить, а не шагать. Учёные пишут, что штаны делались примерно по щиколотку длиной и на голени заправлялись в онучи.

Украшались ли штаны? Если верить изображению IV века (часть историков полагает, что там изображены славяне или предки славян) – они могли быть покрыты вышивкой спереди и внизу. Но других данных об этом нет.

Разреза штаны не имели, а на бёдрах держались с помощью шнурка – «гашника», вставлявшегося под отвёрнутую и пришитую верхнюю кромку. «Гачами» или «гащами» древние славяне называли сперва собственно ноги, потом кожу с задних ног зверя, а затем и штаны. «Гача» в смысле «штанина» кое-где дожило и до сего дня. Теперь делается понятен смысл современного выражения «держать в загашнике», то есть в самом укромном тайнике. Действительно, спрятанное за шнурком для штанов прикрывалось не только верхней одеждой, но и рубахой, которую в штаны не заправляли. Позднейший украинский костюм в этом смысле является исключением.

Другое название одежды для ног – «портки», а также «ноговицы».

Знатоки русского языка пишут, что слово «штаны» пришло к нам из тюркских языков примерно в ХVII веке и первоначально произносилось «штоны», что ближе к оригиналу.

А «брюки» вошли в употребление только при Петре I. Это слово заимствовано из германских языков, а те, в свою очередь, некогда усвоили кельто-древнеримское «брака», обозначавшее всё ту же «варварскую» одежду для ног…

Понёва

По мнению историков славянских языков, слово «понёва» (или «понява») первоначально означало «кусок ткани», «полотенце», «пелена», «завеса». Некоторые авторы полагают, что древние славяне называли так не само одеяние, а материю, из которой его делали, – разновидность полушерстяной ткани, как правило, клетчатого рисунка. Однако большинство историков и этнографов именно этим словом обозначают набедренную одежду, которую получали девушки, достигшие возраста невест и прошедшие инициацию (см. главу «Взросление»). Недаром ещё недавно в русском языке существовало особое выражение о наступлении физического взросления девочки – «рубаху сняла». Видимо, первоначально имелась в виду замена детской рубашонки взрослой одеждой, понёвой. Когда же древний обряд стал забываться, понёва кое-где превратилась в принадлежность просватанной, а то и замужней. Языковеды возводят это слово к древнерусским глаголам со значением «натягивать», «надевать».

Крестьянка в понёве. Подмосковье. XVII век. Рисунок по Мейербергу 

По всей вероятности, древнейшие понёвы первоначально представляли собой три несшитых полотнища, скреплявшиеся на талии пояском. Затем их стали сшивать, оставляя один разрез – спереди или на боку. В таком виде удобные, нарядные, тёплые понёвы дожили в иных деревнях до нашего века. Были они такой же длины, как и рубаха, – до щиколоток или до икр, смотря как было принято в той или иной местности. Во время работы углы понёвы можно было подвернуть и засунуть за пояс. Это называлось – носить понёву «кульком». Подворачивали понёвы и на праздниках – с целью показать богато вышитый подол рубахи.

1. Крестьянка в «глухой» поневе, сшитой наподобие юбки и украшенной вышивкой. XIX век.  2. Крестьянка в «разнополке» («растополке») с разрезом на боку. XIX век.  3. Крестьянка в поневе, подобранной «кульком». XIX век 

В народе распашные (имеющие разрез) понёвы именовали «разнополками» или «растополками». Существовали и «глухие», полностью сшитые наподобие юбки. В этом случае к трём традиционным полотнищам добавлялось четвёртое – «прошва». Его делали из другой материи, оно делалось короче, и снизу его надставляли «подподольником» из куска той ткани, из которой кроились остальные. Внешне получалось нечто вроде передничка. Прошву (и вообще всю понёву) украшали вышивкой, характер которой зависел от возраста женщины – самые нарядные носили, конечно, незамужние девушки и молодицы, пожилые ограничивались полоской цветной тесьмы по краю подола. Белая с белой же вышивкой прошва считалась верным признаком «горемычного», траурного наряда. (О траурных цветах рассказывается в главе «Свадьба».)

Типы вышивок на поневах. Орловская губерния. Конец XIX – начало XX века 

Все, кто читал исторические романы, знает о «килте» – мужской юбке горцев Шотландии – и о том, что по характеру и цвету его клеток знатоки умели точно определить, к какой родовой общине (клану) принадлежал одетый в килт человек. Но далеко не всем известно, что и в России ещё в начале ХХ века по клеткам крестьянской понёвы можно было угадать губернию, уезд и даже деревню, откуда приехала женщина. Так, на севере Рязанской губернии носили чёрные или тёмно-синие понёвы с клетками из белых и цветных нитей. На границе Тульской и Рязанской губерний фон понёвы был красным с пропущенными по нему чёрными и белыми нитями. А возле города Касимова преобладали красные понёвы в синюю клетку. Археологические находки подтвердили, что эта традиция действительно тянется в глубины веков – к древним славянам. Женщины племени вятичей, занимавшего когда-то Рязанскую, Тамбовскую, Орловскую, Калужскую области, предпочитали синие клетчатые понёвы. Западнее, на территории племени радимичей, клетки понёвы были красными.

А вот близкие соседи славян – скандинавы, финно-угры и балты – предпочитали совсем другой вид женской одежды. У них она состояла из двух полотнищ – сзади и спереди, – соединённых поверх рубахи наплечными лямками, часто на пряжках. Учёные пишут, что эта одежда оказала определённое влияние на русский костюм: под её воздействием к середине или концу ХIV века появилось то, что мы называем теперь «сарафаном». Только вот именовали его тогда по-другому – «саян», «ферязь», «шушун» и так далее. А «сарафаном» до ХVII века называлась… МУЖСКАЯ длинная верхняя распашная одежда. На женское платье это слово перешло потом.

Обувь

По мнению археологов, детская, мужская и женская обувь древних славян имела примерно одинаковый фасон, различаясь в зависимости от пола и возраста в основном размерами и особенностями отделки. Как правило, обувь надевали не на голую ногу. Существовали вязаные носки – «копытца». Они не имели пяток, и вязали их (по-древнерусски «плели») с помощью одной костяной спицы. Носки с пяткой, связанные на нескольких спицах, долго назывались «немецкими».

Но чаще всего обувь надевали всё-таки на онучи – длинные, широкие полосы ткани (холщовой или шерстяной), которыми обматывалась нога ниже колена. Онучи носили и мужчины – поверх штанов, и женщины – прямо на голую ногу. Любопытно, что под влиянием финно-угорских соседей у некоторых славянских племён (особенно в Верхневолжье) сформировались своеобразные понятия о красоте. Красивая женщина, считали в этих местах, непременно должна иметь полные ноги. Стараясь понравиться, тогдашние модницы наматывали онучи потолще – иногда и по две пары…

Крестьяне в онучах. XIX век 

Онучи надевали даже в летнюю пору, собираясь идти босиком. Часто поверх них натягивали нечто вроде гетр или чулок – может быть, именно они и назывались «ноговицами». Вообще учёные полагают, что народная память сохранила воспоминания о древнейшей, примитивной обуви, которую наматывали на ногу и называли «онущей» или «онучей», – во всяком случае, в языке древних памятников это слово приобретает иногда значение «обувь», и лингвисты прощупывают в нём родство с древними словами, указывающими «на, в, через». Только впоследствии, пишут учёные, была изобретена «верхняя» обувь, которую «обували» уже на онучи. Так слово «обувь» и осталось в языке в качестве общего понятия, а другие термины – «обувенье», «обутель», «обуща» – позабылись.

Какой же была эта обувь? В основном – кожаной либо сплетенной из древесной коры. Деревянной, столь распространённой в Западной Европе, древние славяне не знали. Что же касается обуви валяной, то тут единого мнения нет. Некоторые авторы категорично заявляют, что в валенках наши предки не ходили. Однако в земле валяная обувь сохраняется плохо, так что отсутствие археологических находок не является стопроцентным аргументом «против». А вот связи со степными народами, большими искусниками по части войлока, существовали с момента зарождения славянства…

Лапти

Во все времена наши предки охотно обувались в лапти – «лапти», «лыченицы», «лычаки», «лычные сапоги», – причём, несмотря на название, зачастую сплетённые не только из лыка, но и из берёсты и даже из кожаных ремешков. Практиковалось и «подковыривание» (подшивание) лаптей кожей. Способы плетения лаптей – например, в прямую клетку или в косую, с пятки либо с носка – были свои у каждого племени и вплоть до начала нашего века разнились по областям. Так, древние вятичи предпочитали лапти косого плетения, новгородские словене – тоже, но большей частью из берёсты и с более низкими бортиками. А вот поляне, древляне, дреговичи, радимичи, по-видимому, носили лапти в прямую клетку. Плетение лаптей считалось лёгкой работой, которой мужчины занимались буквально «между делом». Не зря про крепко напившегося человека и сейчас говорят, что он, мол, «лыка не вяжет», то есть не способен к элементарным действиям! Зато, «связывая лыко», мужчина обеспечивал обувью всю семью – специальных мастерских не было очень долгое время. При археологических раскопках во множестве найдены остатки стоптанных лаптей, заготовки и инструменты для плетения – кочедыки.

Делали кочедыки из костей (из рёбер животных) или из металла. Учёными найдены кочедыки, изготовленные ещё… в каменном веке. Вот как давно появились первые лапти! О глубокой древности лаптей свидетельствует, между прочим, такой эпизод. Старообрядцы-«кержаки», жившие на Урале в ХIХ веке, лаптей не носили. Зато мёртвых хоронили исключительно в лаптях!

Лапти были распространены не только у восточных и западных славян, но и у некоторых неславянских народов лесной полосы – финно-угров и балтов, у части германцев.

Лапти крепились к ноге с помощью длинных завязок – кожаных «поворозов» или верёвочных «оборов». Завязки несколько раз перекрещивались на голени, прихватывая онучи.

Дешевизна, доступность, лёгкость и гигиеничность такой обуви не требует доказательств. Другое дело, как свидетельствует практика, лапти имели очень малый срок службы. Зимой они пронашивались за десять дней, после оттепели – за четыре, летом, в страдную пору, – и вовсе за три. Собираясь в дальний путь, с собой брали не одну пару запасных лаптей. «В дорогу идти – пятеры лапти сплести» – гласила пословица. А у наших соседей шведов существовал даже термин «лапотная миля» – расстояние, которое можно пройти в одной паре лаптей. Сколько же требовалось берёсты и лыка, чтобы столетиями обувать целый народ? Простые подсчёты показывают: если бы наши предки усердно рубили деревья ради коры (как это, увы, делалось в позднейшие времена), березняки и липовые леса исчезли бы ещё в доисторическую эпоху. Трудно, однако, предположить, чтобы язычники, с почитанием относившиеся к деревьям, поступали столь душегубски. Всего вероятнее, они владели различными способами брать часть коры, не губя дерева. Этнографы пишут – такие приёмы были известны, например, американским индейцам, умудрявшимся раз в несколько лет снимать кору с одной и той же берёзы…

1. Способы плетения лаптей. 2. Южнорусский недоплетенный лапоть на колодке. Харьковская губерния Змиевского уезда. XIX век.  3. Кочедыки. X–XII века.  4. Лапти различного плетения. XIX век 

Или весь секрет в том, что, по авторитетному мнению учёных, большая часть народа – как в городах, так и на селе – от снега до снега ходила в основном босиком?..

«Как лапоть сплесть», – говорили наши предки о чём-либо совсем уж простом и незамысловатом. Однако в этой маленькой статье рассказана лишь незначительная доля того, что можно прочитать о «простом» лапте в серьёзной научной литературе. Ибо «простым» что-либо бывает только на первый взгляд.

Кожаная обувь

Лапти всегда были обувью преимущественно деревенской, в городах же предпочитали кожаную (на деревянных мостовых древнерусских городов лапти снашивались особенно быстро). Более того, лапти порою оказывались признаком слабого племени, не способного себя защитить. По убеждению древних славян, уважающему себя народу приличествовала кожаная обувь. Вот пример из летописи, датированной 985 годом. Боярин Добрыня осматривает захваченных пленников-болгар и обращает внимание, что все они в сапогах.

«С этих дани мы не получим, – говорит он своему племяннику, князю Владимиру. – Пойдём лучше поищем себе лапотников…»

Мастера-кожевники, «усмари» Древней Руси, шили кожаную обувь на деревянных колодках, которые делались иногда раздвижными. При этом обувь на правую и левую ногу нередко кроилась одинаково. Возможно, потом её разнашивали, а может быть, надевали попеременно. Во всяком случае, именно такую мягкую обувь, а также лапти подразумевает старинный совет: чтобы отделаться в лесу от Лешего, надень обувь с правой ноги на левую, а с левой – на правую. С современной обувью проделать подобное было бы затруднительно.

Кожаная обувь разных видов и схема превращения одночастных заготовок в многочастные: 1 – расчленение на две одинаковые части, 2 – на две неодинаковые (основная и деталь) части, 3 – на подошву и верх (одно-, двух-, трехчастный) 

А вот древние знаки рода, служившие когда-то самым первым украшением обуви, со временем развились в богатый узор. Кожаную обувь расшивали цветными нитками, делали прорези и проплетали в них ремешки, создавая рисунок. Нельзя исключать, что кожу для обуви красили в разные цвета, благо всевозможные красители были отлично известны, а фантазии у наших предков хватало. Археологически это, однако, пока не подтверждается. Сохранились, правда, изображения, но пользоваться ими специалисты не рекомендуют. По их мнению, цвет обуви того или иного персонажа фрески или миниатюры слишком «социально обусловлен» и служит скорее указателем его общественного положения, совсем не обязательно отражая реальность.

Не вдаваясь в подробности, кожаную обувь наших пращуров можно подразделить на три большие группы: поршни, башмаки, сапоги.

Поршни

Как показывают материалы раскопок, простейшие поршни («порабошни», «прабошни», «порошни», «постолы») делались из одного куска кожи, стянутой по краям ремешком (не отсюда ли и ещё одно название – «моршни»?). Вероятно, в глубокой древности, для поршней использовалась даже не кожа, а части обработанных простейшим образом (окуренных дымом) шкур или цельные шкурки мелких животных. Такую обувь легко было приспособить для любого размера ноги, меняя натяжение ремешка. Надо полагать, эти свойства поршня и дали ему имя: часть лингвистов возводит его к уже знакомому нам слову «порт» в значении «тряпка», «лоскут». А другие объясняют его происхождение от прилагательного «порхлый» – «мягкий», «рыхлый». Не случайно, должно быть, мягкие поршни служили первой обувью для ребёнка; детские поршни найдены при археологических раскопках.

Схема снятия шкуры и изготовления обуви из «естественных» заготовок. Шкура быка использовалась для мужской обуви, коровы – для женской, а телёнка – для детской. Чаще всего это были шкуры осеннего боя 

Поршни крепились к ноге почти так же, как лапти. На некоторых древних изображениях хорошо заметны косые перекрестья на голени, – это значит, что человек был обут в поршни или лапти.

Поршни разных типов и схема изготовления контуров «естественных» одночастных заготовок

Более сложные и нарядные поршни имели прошитый носок и кожаную вставку (нередко отделанную вышивкой или бахромой), которая прикрывала подъём. Некоторые виды поршней в носке шнуровались. При этом фигурные прорези для шнурков одновременно служили и украшением.

Башмаки

Следующая группа обуви – туфли, или башмаки, – отличается от поршней вшитой подошвой. «Вшитая подошва» звучит не слишком красиво, ибо «подошва» уже само по себе – «то, что пришито». Её нередко кроили даже из другого вида кожи, нежели верх, и соединяли самыми разнообразными видами швов.

Для подошв чаще всего использовалась толстая, прочная кожа из хребтовой части шкуры (иногда лошадиной), а для верха – более эластичная и мягкая, взятая с брюха, «чрева» животного (обычно коровы или козы). Нежные, тонкие башмачки назывались поэтому «черевиками». Это слово сразу вызывает в памяти «Ночь перед Рождеством» Н. В. Гоголя и кажется нам специфически украинским. Тем не менее оно очень древнее – его нашли в рукописях домонгольской Руси. Более же привычный «башмак» пришёл к нам, как пишут учёные, из турецкого языка, а «туфля» – из германских диалектов, заимствовавших его, в свою очередь, из греческого.

Башмаки из раскопок в Старой Ладоге

По технологии изготовления, по способу кройки историки подразделяют древнеславянские башмаки на добрый десяток видов. Все они остроносые, с невысоким подъёмом, плотно облегающие ногу. Многие имеют у щиколотки отложной «воротничок», под которым в специальные прорези пропускался ремешок или шнурок для завязывания. Завязка охватывала ногу несколько раз. Если привлечь этнографические данные, относящиеся к некоторым соседним народам, можно предположить, что тугие завязки в случае необходимости делали обувь водонепроницаемой. С другой стороны, в обуви, скроенной из дублёной или сыромятной кожи, нога не «задыхалась», как в современном резиновом сапоге.

Одному виду башмаков, найденных в Старой Ладоге, присущ особенный крой – их подошва имеет удлинённый «хвостик», который вшивали в треугольный вырез на заднике. Эти башмаки имеют «близких родственников» в другом углу Балтии, на славянском Поморье (теперь эти земли принадлежат Германии и Польше). Очень похожие найдены и в погребениях Южной Норвегии. Учёные считают это важным свидетельством обширных связей и взаимодействия культур Балтийского региона в те времена.

Сапоги

По мнению исследователей, слово «сапог» попало к славянам от тюркоязычных соседей – кыпчаков, печенегов, кочевников-болгар – и уже из древнерусского языка перешло в финский, карельский, эстонский, литовский, латышский. Судя по археологическим данным, сапоги в деревне почти не употреблялись, зато в городе их носили практически все: мужчины и женщины, богатые и бедные, дети и старики. Сапоги имели не очень высокое – ниже колена – голенище, которое спереди было обычно повыше, чем сзади, и мягкую подошву без каблука и железных подковок. Иногда такая подошва кроилась из нескольких слоёв кожи. Когда она пронашивалась, целые части сапога нередко использовали повторно: пришивали к новой подошве или, например, кроили из голенищ поршни.

Сапоги древних славян и более поздние княжеские («червленые») сапоги, богато украшенные и расшитые

Как пишут учёные, сапоги бытовали в основном двух видов. Одни имели мягкое, слегка расширяющееся кверху голенище, примерно равное по высоте длине следа ноги. У щиколотки оно схватывалось ремешком, продёрнутым в прорези. Раскопки показали, что на улицах древнего Пскова часто можно было встретить детей и подростков в подобных сапожках: археологами найдены образцы с длиной следа 12 и 17 см. Точно такие, только побольше, носили и взрослые.

У другой разновидности сапог голенище было несколько жёстче, а в задник для придания формы иногда подкладывалась берёста. После ХIII века первый вид постепенно вышел из употребления, а вот второй продолжал развиваться и со временем породил знаменитые русские сапоги со стоячим голенищем и жёсткой подошвой.

Если кожаная обувь сама по себе была признаком некоторой зажиточности, то для владельцев их сапоги, надо полагать, являлись своего рода знаком престижа. Края голенищ богатых сапог отделывались тесьмой, полосками яркой ткани, не говоря уже о вышивке: у самых зажиточных и знатных на сапогах можно было увидеть и жемчуг. Красные, «червлёные» сапоги считались привилегией князей и воинской верхушки – бояр. Однако такую роскошную обувь археологи относят к несколько более поздней эпохе.

Ритуальная обувь

Изучая памятники древней литературы, учёные обнаружили слово «плесница». Происходит оно от слова «плесна» (теперь мы произносим его «плюсна») – часть стопы между голенью и пальцами. Содержание текстов позволяет предположить, что речь идёт о погребальной обуви. И хотя эти рукописи были созданы уже в христианские времена, историки полагают, что здесь мы опять имеем дело с пережитком древнейшего тотемизма. Как известно, мифический зверь-предок – тотем – только членам своего рода «позволял» носить одежду и обувь, сделанную из своей шкуры. Надевалась такая одежда и обувь, как правило, в ритуальных целях, а не для повседневного ношения. Уж не из кожи ли с «плесны» родоначальника-зверя шились «плесницы» древних славян – чтобы предки, с которыми умерший должен был встретиться на том свете, сразу же признали в нём родича?.. Историки не исключают, что выражение «обуться в плесницы», как и «сесть в сани», было одним из синонимов понятия «умереть»…

Пытаясь ныне воссоздать зримый облик людей далёкой эпохи, художники обычно изображают их в одежде и обуви, обнаруженной археологами в раскопанных погребениях. При этом, как правило, забывают, что повседневная и погребальная одежды зачастую различались, и достаточно сильно. Неужели и нас художники будущего изобразят когда-нибудь гуляющими по улицам, так сказать, «в белых тапочках»?..

А вот обряд, который, вводя в род приёмного сына, совершали скандинавы. Мы помним, что при переходе из рода в род человек должен был сперва «умереть». Так вот, центральным предметом в скандинавском обряде был башмак, сшитый специально, с соблюдением разных магических правил. Именно он символизировал приобщение к роду нового человека, принятие его не только членами семьи, но и мифическим предком. Во время священнодействия приёмный сын надевал этот башмак вслед за отцом, «вступал в его след», становясь в полном смысле слова «наследником». Вряд ли случайно русские слова так хорошо ложатся в описание подробностей совсем, казалось бы, чужого обряда! Всё дело в том, что обе языческие религии, как славянская, так и скандинавская, не миновали стадии тотемизма.

Кстати, в древнерусском языке слово «плесна» означало также и «след»…

Шапка

Лучше всего известны исследователям шапки особого покроя – полусферические, сделанные из яркой материи, с околышем из драгоценного меха. В подобные шапки одеты каменные и деревянные идолы, сохранившиеся с языческих времён, такие мы видим и на дошедших до нас изображениях славянских князей. Это была княжеская регалия, притом специфически славянская. Недаром в русском языке бытует выражение «шапка Мономаха», означающее буквально «бремя власти». Не «корона», не «диадема» – именно «шапка». Само это слово долгое время попадалось учёным исключительно в княжеских грамотах-завещаниях, где шла речь об этом знаке достоинства. Лишь после 1951 года, когда археологами были найдены берестяные грамоты и наука получила небывалую возможность заглянуть в повседневную жизнь простого народа, сделалось ясно, что «шапкой» называли не только княжескую регалию, но и вообще мужской головной убор. А вот княжескую шапку именовали иногда «клобуком». Потом это название перешло в русском языке на монашеское покрывало, а также на колпачок, что надевали на голову охотничьим птицам («клобучок»). В языках зарубежных славян «клобук» до сих пор значит попросту «шапка», а также «шлем».

1. Славянские полусферические шапки с околышем из меха. 2. «Шапка Мономаха». Конец XIII – начало XIV века.  3, 4. Языческие идолы (деревянный и каменный) в шапках различной формы. 5. Изображения музыкантов в островерхих колпаках с браслета XII века 

Княжеские шапки определённым образом даже «мешают» исследователям изучать головные уборы люда попроще: уж если на древней миниатюре присутствует князь (а ведь летописи составлялись в изрядной степени «про князей»), то все прочие, как правило, – с непокрытыми головами. Но, по счастью, сохранились фрески на лестнице Софийского собора в Киеве и браслет ХII века: на них изображены музыканты в островерхих колпаках. Археологами были найдены заготовки для подобного колпака: два треугольных куска кожи, которые мастер так и не собрался сшить вместе. К несколько более поздней эпохе относятся обнаруженные при раскопках валяные шапки, а также лёгкие летние, сплетенные из тонких сосновых корешков. Можно предположить, что древние славяне носили самые разнообразные меховые, кожаные, валяные, плетёные шапки. И не забывали снимать их не только при виде князя, но и просто при встрече со старшим, уважаемым человеком – например, с собственными родителями.

Музыкант в островерхом колпаке. Рисунок с фрески Софийского собора в Киеве. XI век 

Историческая же «шапка Мономаха» есть не что иное, как золотая бухарская тюбетейка, подаренная в ХIV веке московскому князю и по его приказу обшитая соболем. Приобретя таким образом сходство с шапками древних князей, она ещё триста лет служила русским монархам во время обряда венчания на царство. Вот какова оказалась сила традиции, а вернее, религиозного убеждения: благополучие народа зависит от предводителя – мыслимо ли что-либо поменять в княжеском или царском убранстве, не навлечёт ли это беду?..

Женский головной убор

Мы уже видели, как легко было в древности определить по наряду девушки её возраст – совершеннолетняя или нет, можно ли сватать. А вот замужем или нет – об этом говорил в первую очередь головной убор.

Венчики (XI–XIII века), венцы и повязка (XIX век)

До замужества головной убор (по крайней мере летом) не покрывал макушки, оставляя волосы открытыми. Маленькие девочки носили на лбу простые матерчатые тесёмки. Взрослея, вместе с понёвой они получали «красу» – девичий венец. Ещё его называли «увяслом» – «повязкой», от «вясти» – «вязать». Эту повязку расшивали как можно нарядней, иногда, при достатке, даже золотом. Девушки из богатых семей носили увясла из византийской парчи. Другой типично славянской разновидностью «красы» был венчик из тонкой (около 1 мм) металлической ленты. Ширина ленты бывала обычно 0,5–2,5 см. Делали такие венчики из серебра, реже – из бронзы, на концах устраивали крючки либо ушки для шнурка, который завязывался на затылке.

1. Жена и дочь (Анна) Ярослава Мудрого в «повое». Рисунок с фрески Софийского собора в Киеве. XI век.  2. Различные способы наметок (полотенец, покрывал) у белорусских и украинских женщин. XIX – начало XX века 

Мастера-кузнецы украшали венчики орнаментом и придавали им разную форму, в том числе с расширением на лбу, как у византийских диадем. Из-за этого некоторые учёные ХIХ века считали, что венки вошли в культуру славян только вместе с христианством (тем более что в христианской символике венкам придаётся особенный смысл). Однако археологические находки подтвердили глубокую древность славянских девичьих венчиков. Кроме того, не во всех славянских племенах носили венчики из металлических лент. Например, девушки племени северян, населявшего современную Курскую область, предпочитали сделанные из серебряной проволоки с концами, расклёпанными трубочкой – для шнурка. А в тех местах, где славяне тесно соприкасались с финно-угорскими племенами, в славянских курганах нередко находят типично финские девичьи повязки, составленные из бляшек и металлических спиралек, нанизанных на нити рядами – по числу прожитых лет. Учёные объясняют эти находки заимствованием «моды» от дружелюбных соседей, а также большим числом смешанных браков.

1. Двурогая кика – головной убор. XII–XIII веков. Реконструкция.  2. Рогатые кички (кики). XVII–XIX века 

Головной убор «мужатой» женщины непременно укрывал волосы полностью. Этот обычай был связан с верой в магическую силу волос (подробнее об этом см. в главе «Коса и борода»). Совсем недавно его строго придерживались не только русские, но и украинцы, белорусы, гуцулы, болгары, чуваши, все группы татар, башкир, народы коми, ижора, мордва и другие. Покрывали волосы и женщины Скандинавии.

Иностранные писатели – современники древних славян, оставившие нам описание их обычаев, – упоминают, что жених накидывал своей избраннице на голову покрывало и делался таким образом её мужем и господином. Действительно, одни из древнейших славянских наименований головного убора замужней – «повой» и «убрус» – означают, в частности, «покрывало», «полотенце», «платок». «Повой» значит ещё «то, что обвивает». Вероятно, именно такой убор запечатлён на изображении древнерусской княгини, дошедшем до нас из ХI века. Судя по всему, сделан он из длинной – несколько метров – и достаточно широкой полосы белой материи, концы которой спускаются на спину. Аналогичный убор дожил до начала ХХ века кое-где на Украине и на западе Белорусии. Этнографы совершенно справедливо называют его «полотенчатым». А в русском языке сохранилось выражение «до повоя», имевшее смысл – «до замужества».

Другая разновидность головного убора замужней – кика. В древнерусском языке одним из значений этого слова было «волосы на голове», похожий смысл и поныне сохранился за ним в некоторых славянских языках, тогда как у нас оно стало обозначать скорее «то, что волосы прикрывает». А отличительной приметой кики были… рога, торчавшие вверх надо лбом.

Дело в том, что, согласно верованиям славян, рога обладали огромной оберегающей силой. Главным образом бычьи (турьи). Бык-тур, посвящённый Богу воинов – Перуну, был символом в первую очередь мужским, и рога обозначали мужское начало – способность уберечь, защитить от опасностей как реальных, так и волшебных. Женщине, особенно молодой матери, это было жизненно необходимо. Достаточно упомянуть, что даже в начале ХХ века недавно родившая женщина, выходя из дому, брала с собой… рогатый ухват. Той же цели служили и матерчатые, на берестяной или стёганой холщовой основе, рога её кики. Другой идеей, «заложенной» в эти рога (и тоже связанной с быками и коровами), была идея плодородия, продолжения рода. Ещё в конце ХIХ века в некоторых деревнях женщины, достигшие старости, меняли рогатую кику на безрогую или вовсе переставали её носить, ограничиваясь платком. В христианские времена священники стремились не допустить женщин в рогатых киках к причастию и вообще в церковь, вполне справедливо усматривая в этом следы языческой веры.

Плачея копытообразной формы, открытая сверху. Вид спереди и сзади. С наружной стороны украшалась разноцветным бисером. Сохранилась на Русском Севере с древних времён 

Тем не менее кика, как и повой, очень долго была одним из «синонимов» замужества. Невеста перед свадьбой, по обычаю изображая нежелание уходить из родительского дома (подробнее об этом см. в главе «Свадьба»), в своей песне-плаче описывает кику как злое, страшное существо, вставшее на дороге:


…больно страшно показалося,
ужасно да приглянулося:
на мосту-то на калиновом
сидит старая кика шитая…
…отгоните вы кику белую
со пути со дороженьки!

С древнейших времён, по всей видимости, существовал как бы промежуточный между девичьим и женским головной убор: его надевали просватанные девушки перед свадьбой. Сохранившийся на Русском Севере, он носил название «плачея».

Женщины-славянки в древности не носили шапок, считавшихся, как мы уже видели, мужской принадлежностью.

В холодное время года женщины всех возрастов покрывали голову тёплым платком. Только завязывался он не под подбородком, как мы привыкли. Такой способ, как пишут учёные, сравнительно недавно проник в Россию из Германии через Польшу. В древности платок охватывал подбородок и шею, а узел завязывали высоко на макушке. Такая манера носить платок сохранилась кое-где в России еще в начале ХХ века. «Не следует думать, что у этих женщин болят зубы», – комментирует свой документальный рисунок этнограф.

Различные способы повязывания платка

Разница между девичьими и женскими головными уборами оставалась даже тогда, когда стал исчезать традиционный костюм. Например, в 30-е годы ХХ века, когда в Москве уже прокладывали метро, замужние женщины Калужской области всё ещё завязывали углы своих платков «двумя концами», а девушки, напротив, пропускали угол платка через завязанные концы…

Верхняя одежда

Выходя в холодную погоду из дому, славяне – и женщины, и мужчины – надевали поверх рубах длинные, тёплые одеяния из сукна. Назывались они «свитами», от слова «свивать» – «одевать», «кутать». В письменных источниках свиты упоминаются начиная с ХI века, а существовали, надо думать, и раньше. Покрой древних свит, к сожалению, в точности нам не известен. Судя по всему, длиной они были примерно до икр, довольно плотно облегали фигуру («поясом притяжена к телеси…»), рукава были снабжены обшлагами, а ворот – отложным воротником. И то и другое, конечно, вышивалось, причём вышивка у мужчин и у женщин была, скорее всего, различной.

1. Женщина в накладной шубке. XVII век.  2. Девушка в короткой шубе. XVII век.  3. Женщина в полушубке из овчины. XIX век 

Края одежды нередко обшивали согнутыми вдоль полосками тонкой кожи, чтобы уберечь от преждевременного износа, – такие полоски были найдены при раскопках древнего Пскова в слоях ХI века. А вот застёгивались свиты, по мнению учёных, с помощью петлиц, а не прорезных петель, как больше принято ныне. Петлицы считаются характерной деталью древнерусской одежды.

Носили и короткие, немного ниже талии, одеяния типа свит. Назывались они «жупанами». На слух это слово кажется нам каким-то чешским или польским, и тем не менее оно очень старое, древнерусское. Учёные относят его к древнейшему, «праславянскому» периоду развития языка.

Помимо сукна, любимым и популярным материалом для изготовления тёплой одежды у славян были выделанные меха. Мехов было много: пушной зверь в изобилии водился в лесах, так что, например, медвежий мех, «медведина», считался дешёвым и малоподходящим для одежды знатного человека. Русские меха пользовались заслуженной славой и в Западной Европе, и на Востоке. Кроме того, славяне с незапамятных времён разводили овец, так что тёплый овчинный «кожух» был доступен (в отличие от современной «дублёнки») каждому. Недаром «кожух» – тоже древнейшее, праславянское слово. Первоначально оно, по всей видимости, обозначало вообще одежду из кож и мехов – не исключено, что кожухами называли также и меховые либо кожаные плащи. Однако чаще кожух был всё-таки одеждой с рукавами и застёжками.

Шили их, как правило, мехом вовнутрь. Простые люди носили «нагольные» кожуха, то есть сшитые кожей наружу. Богатые покрывали их сверху нарядной материей, иногда даже византийской парчой – золототканым шёлком. Понятно, что такие красивые, дорогие одежды надевали не только ради тепла. Следует помнить, что в языческой древности мех считался магическим символом плодородия и богатства (реальным признаком богатства он тогда, в силу своей общедоступности, являться не мог). Например, Змей Волос наших легенд, существо, способное дарить людям «золото-серебро», оказывается по-змеиному чешуйчатым и одновременно… мохнатым. Подобные воззрения не являются исключительно славянскими. Мифология скандинавов, описывая «родоначальника» всех свободных земледельцев, совсем не случайно рисует его невесту «в платье из меха»…

1. Молящиеся новгородцы. Фрагмент с иконы XV века.  2. Боярские шубы. XVI–XVII века.  3. Крестьянин в тулупе. XIX век 

Так что в каких-то торжественных случаях, требовавших поддержания престижа или привлечения магических сил, славянские «нарочитые люди» и летом могли облачиться в меха: это должно было способствовать и их личному благополучию, и процветанию всего племени. Такое обыкновение оказалось очень живучим, продолжая существовать и тогда, когда мифологическая причина была уже позабыта. Взять хотя бы знаменитые боярские «сидения» в шубах и меховых шапках. А ещё в конце ХIХ века девушки ходили в хоровод – своего рода «выставку невест» – даже в летнюю жару часто в шубах, стремясь вернее привлечь внимание женихов. А молодожёнов непременно сажали на расстеленный мех, чтобы новая семья была многодетной, а дом скорее сделался «полной чашей»…

Впоследствии долгополые кожухи стали называть «тулупами» или «шубами», а те, что были длиной по колено или короче, – «полушубками».

О слове «тулуп» учёные спорят. Кто-то считает его исконно славянским и родственным «туловищу». Кто-то выводит его из татарского, казахского и даже алтайских языков, в которых похожее слово обозначало «кожаный мешок из одной цельной шкуры». Как бы то ни было, из древнерусского языка «тулуп» попал в Польшу и даже… в Швецию, на другой берег Балтийского моря.

А вот о слове «шуба» языковедам доподлинно известно, что первоначально оно принадлежало арабам и значило просто «верхняя одежда с длинными рукавами». Не вполне ясно только, какими путями оно распространялось в Европе. Часть филологов полагает, что славяне заимствовали его у германцев, часть – что германцы, наоборот, переняли его у славян…

Ещё одним распространённым видом меховой одежды, как пишут этнографы, была безрукавка. К сожалению, у нас нет ни изображений, ни описаний её в древних источниках. Зато мы доподлинно знаем, что безрукавки носили наши близкие соседи, например скандинавы. А у горных пастухов Украины сохранился исключительно старый тип безрукавки – не сшитый, но сделанный из одной цельной шкурки овцы. Всё это даёт право предполагать, что и славянам безрукавки наверняка были знакомы.

Плащ

В современной жизни плащ давно уже превратился в обычное лёгкое пальто для прохладной погоды, часто непромокаемое. Плащ в виде широкого полотнища за плечами сразу наводит на мысли о «романтическом» средневековье. Между тем для наших далёких предков он был самой привычной, каждодневной одеждой. Действительно, добротный, плотный плащ был очень хорош в непогоду, а при нужде служил одеялом или даже палаткой. Воин, намотав его на руку, мог использовать как своеобразный щит. Входил плащ и в состав «официального» княжеского костюма. Наконец, хорошо сшитый он попросту очень наряден. Вот почему плащи всевозможного покроя, из разного материала носили в будни и праздники решительно все: женщины и мужчины, знатные и незнатные, старые и молодые. Правда, некоторое время назад археологи полагали, что плащ был характерной приметой знати и воинов. Это потому, что в соответствующих погребениях находили застёжки ювелирной работы, явно предназначенные для плащей, а в могилах простых людей их не было. Однако потом появились новые данные, показавшие, что плащи носили все слои населения. Просто те, у кого не было драгоценных застёжек, пользовались шнурком. А слово «плащ» – исконно славянское, языковеды сближают его с «платком», «полотном» и прилагательным «плоский».

Учёные пишут, что древние славяне носили плащи самых различных фасонов.

Слово «вотола», как и многие другие наименования видов одежды, первоначально имело значение «вид ткани». В данном случае подразумевалась толстая, плотная, грубая ткань растительного происхождения – льняная или посконная (из волокон конопли). Существовало и прилагательное «вотоляный» – «сделанный из подобной материи».

Подковообразные спиралеконические фибулы и фибулы с утолщенными концами. X–XII века 

Как именно выглядела одежда, в конце концов названная нашими предками «вотолой», – единого мнения у историков нет. Некоторые полагают, что это была «запашная» одежда с рукавами. Другие настаивают, что это был плащ-полотнище, скреплявшийся у шеи пряжкой, пуговицей или шнурком, длиной до колен или до икр, без рукавов, но зато, возможно, с капюшоном. Старинная рукопись рассказывает о воре, который полез в чужой сад за яблоками и свалился с обломившейся ветки, но зацепился вотолой за сучок – да так и погиб, «удавившись ожерельем». Думается, к этому рассказу больше подходит всё-таки плащ.

Иногда пишут, что вотолы были одеждой только простого народа, землепашцев. Однако авторитетные учёные считают, что князья и бояре далеко не всегда ходили такими нарядными, как это изображено на сохранившихся миниатюрах и фресках – своего рода парадных портретах тех лет. На охоте, в поездке, в дозоре в качестве повседневной одежды вотола хороша была и для князя.

Другой разновидностью плаща был «мятель» («мятль»). Языковеды возводят это слово (возможно, через германские языки) к латинскому «мантеллум» – «покрывало», «покров». Как выглядел мятель, в точности пока не известно. Во всяком случае, это была гораздо более нарядная и дорогая одежда, нежели вотола: за «роздрание» мятля во время ссоры древнерусское законодательство спрашивало строго, налагая на виновного изрядный денежный штраф. Возможно, мятли делались из плотной шерстяной материи – сукна, зачастую привозного. Эпизод летописи рисует одетыми в чёрные мятли княжеских воинов и самого князя. Сохранился рассказ о доблестном воине, который сумел оборониться от наседавших врагов с помощью короткого метательного копья-сулицы, будучи без щита и доспехов, «за единым мятлем». Впрочем, это не даёт оснований считать мятель чем-то вроде элемента воинской формы. В дальнейшем в мятли нередко одевались монахи, а «мятельником» стал называться княжеский слуга, ведавший платьем. От названия древнего плаща происходит русская фамилия Мятлев. Проникло слово «мятль» и в латышский язык, дав современное «метелис» – «пальто»…

Существовал и третий вид плаща – «корзно» («корозно», «корознь»). Если мятель и вотола, в общем, мало что говорят об общественном положении их владельца, то корзно, судя по всему, было знаком высокого княжеского достоинства. Во всяком случае, летописцы «одевают» в корзно только членов княжеского рода (сохранилось и изображение девушки-княжны в корзне), а также иностранных монархов. А летописный эпизод из ХII века рассказывает, как князь, пытаясь спасти человека от расправы, спрыгнул с коня и «покрыл» обречённого своим корзном: у него, видимо, были серьёзные причины надеяться, что это остановит убийц, что они не посмеют поднять руку на знак княжеской власти. В другом летописном сказании, отдавая последнюю почесть погибшему князю, его мёртвое тело обёртывают корзном.

Корзно во всех отношениях соответствовало своему назначению – быть парадной княжеской одеждой, зримо свидетельствовать о власти, богатстве, силе и славе. Делали его нередко из дорогих византийских материй: плотного шёлка, яркого узорчатого бархата, золотой парчи, иногда снабжая меховой опушкой (о мифологическом смысле меха рассказано в предыдущей главе). Впрочем, не надо думать, будто наряды древнерусских князей отличались безвкусной «варварской» роскошью. Когда рассматриваешь древние миниатюры, обращает на себя внимание умелый подбор цветовых сочетаний, точное использование узора. Например, византийские оксамиты (род бархата) отличались крупным рисунком, часто изображавшим животных. Русский князь ХII века выбрал для своего корзна ткань с царственной птицей – орлом, и его плащ сшит так, чтобы орёл оказался как раз на плече.

Плащ-корзно был распространён по всему славянскому миру. О происхождении этого слова у лингвистов нет единого мнения. Некоторые считают его «германизмом», то есть заимствованием из германских языков. Их оппоненты (и эта точка зрения, пожалуй, более основательна) выводят его с Востока, где похожее название было у меховой одежды – такое значение, кстати, сохранили близкие «корзну» слова в языках зарубежных славян. И слово, и покрой, утверждают эти учёные, уже от западных славян перешло к немцам, которые называли подобный плащ «кюрзен», а также – сообразно происхождению – «славоника». Есть и такие, кто полагает, что «славоникой» у немцев именовалось вовсе не корзно, а иной вид плаща – «киса», или «коц» (об этом плаще, кроме названия, ничего больше не известно). На что сторонники восточного происхождения корзна указывают, что именно «коц» был заимствован из германских языков, а значит, «славоникой» никак являться не мог…

Корзно – парадная княжеская одежда. Князь Всеволод Мстиславич с миниатюры рукописи «Слова Ипполита об Антихристе» (XII век) и князь Ярослав Владимирович с фрески церкви Спаса-Нередицы (XII век). Приглядевшись к корзно князя Ярослава, можно увидеть, что голова орла на рисунке ткани оказалась как раз на княжеском плече 

Другая разновидность плаща, о которой нельзя сказать почти ничего определённого, – это «луда». Летопись рассказывает о варяжском предводителе Якуне, потерявшем на поле проигранного боя затканную золотом луду. Вообще, надо заметить, что яркие дорогие одежды, в которые знатные воины часто облачались перед сражением, говорят не просто о тщеславии, как порой представляется современному человеку. Учёные пишут, что богатый наряд был ценной и желанной добычей, а значит, своего рода дополнительным вызовом, который доблестный воин не боялся бросить врагу: «А ну, попробуй-ка, отними!..»

Литература 

Арциховский А. В.  Одежда // История культуры древней Руси. М.; Л., 1948. Т. 1.

Вахрос И. С.  Наименования обуви в русском языке. Хельсинки, 1959.

Гринкова Н. П.  Родовые пережитки, связанные с разделением по полу и возрасту // Советская этнография. 1936. Вып. 2.

Зеленин Д. К.  Восточнославянская этнография. М., 1991.

Лебедева Н. И.  Прядение и ткачество восточных славян в ХIХ – начале ХХ в. // Восточнославянский этнографический сборник. М., 1956. Т. 31. (Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая серия).

Левашева В. П.  Об одежде сельского населения Древней Руси // Труды Государственного Исторического музея. М., 1966. Вып. 40.

Левинсон-Нечаева М. Н.  Материалы к истории русской народной одежды // Крестьянская одежда населения Европейской России (ХIХ – нач. ХХ в.): Определитель. М., 1971.

Лукина Г. Н.  Предметно-бытовая лексика древнерусского языка. М., 1990.

Маслова Г. С.  Народная одежда русских, украинцев и белорусов в ХIХ – нач. ХХ в. // Восточнославянский этнографический сборник. М., 1956. Т. 31. (Труды Института этнографии им. Н. Н. Миклухо-Маклая. Новая серия).

Маслова Г. С.  Орнамент русской народной вышивки как историко-этнографический источник. М., 1978.

Маслова Г. С.  Народная одежда в восточнославянских традиционных обычаях и обрядах ХIХ – начала ХХ века. М., 1984.

Оятева Е. И.  Обувь и другие кожаные изделия древнего Пскова // Археологический сборник Государственного Эрмитажа. Л., 1962. Вып. 4.

Оятева Е. И.  Обувь и другие кожаные изделия Земляного городища Старой Ладоги // Археологический сборник Государственного Эрмитажа. Л.; М., 1965. Вып. 7.

Оятева Е. И.  Кожаная обувь из средневековых городов Польши // Археологический сборник Государственного Эрмитажа. Л., 1970. Вып. 12.

Оятева Е. И.  Белозерская кожаная обувь // Голубева Л. А. Весь и славяне на Белом озере в Х—ХIII вв. М., 1973.

Оятева Е. И.  О семантике ритуального башмака // Археологический сборник Государственного Эрмитажа. Л., 1978. Вып. 19.

Рабинович М. Г.  Древнерусская одежда IХ—ХIII вв. // Древняя одежда народов Восточной Европы. М., 1986.

Рабинович М. Г.  Одежда русских ХIII—ХVIII вв. // Там же.

Сабурова М. А.  Стоячие воротники и «ожерелки» в древнерусской одежде // Средневековая Русь. М., 1976.

Седов В. В.  Одежда восточных славян VI–IХ вв. н. э. // Древняя одежда народов Восточной Европы. М., 1986.

Стрекалов С.  Русские исторические одежды от Х до ХIII века. СПб., 1877.

Фехнер М. В.  Золотое шитьё Владимиро-Суздальской Руси // Средневековая Русь. М., 1976.

Украшения



Не просто «для красоты»



Зачем вообще люди, особенно женщины, надевают на себя украшения?

Ответить на этот вопрос учёным помогло ещё одно бесценное «окно в прошлое» – возможность наблюдать обычаи народов, которые в силу разных причин и сегодня придерживаются тех же законов, по которым жили наши предки несколько тысячелетий назад.

Представители различных индейских племен в традиционных уборах

Оказывается, человечество с древнейших времён задумывалось над разницей между «твёрдыми» и «мягкими» частями любого животного организма. Люди замечали, что «твёрдые» части (кости, зубы, когти, раковины, рога…) гораздо меньше подвержены тлению после смерти, нежели «мягкие». Они сопоставляли сроки жизни «твёрдых» деревьев и «мягкой» травы. Наконец, они обратили внимание на прочность и поистине вечность (по крайней мере, по сравнению с человеческой жизнью) различных минералов и самородных металлов – меди, золота, серебра.

Всё это привело древних людей к мысли о том, что твёрдые ткани их собственных тел намного «совершеннее» мягких. Значит, если человек стремился прожить долгую жизнь, мягкие ткани следовало «укрепить». Особенно это касалось различных отверстий тела, сквозь которые, по мнению древних, могла вылететь наружу душа – и, наоборот, могло проникнуть внутрь какое-нибудь недоброе волшебство. Кроме того, необходимо было «магически защитить» руки и ноги, более всего подверженные ранениям и ушибам, которые, конечно, тоже объяснялись кознями злых сил. Наконец – и с этим соглашаются современные экстрасенсы, – требовалось защитить энергетические центры и каналы человеческого тела.

Вообще говоря, люди во все времена понимали, что самая лучшая оборона против враждебного колдовства – это чистота помыслов и духовное совершенство. Однако, увы, для основной части человечества немногие праведники посейчас остаются недосягаемыми образцами. Вот и в древности большинство людей не слишком доверяло своей способности противостоять злу и стремилось всячески «укрепить» мягкую плоть. Канадские индейцы говорят о женщине, которая не носит серёг: «у неё нет ушей», а если она не носит украшения на губе: «у неё нет рта». Индейцы Южной Америки придерживаются очень схожих воззрений: «Украшение в ухе даёт нам способность слышать слова других людей и понимать их. А если бы не было украшения в губе, мы не могли бы произносить разумных речей…»

Первоначально для этого годилась всякая косточка, зуб животного или кусочек твёрдого дерева. Конечно, желательно, чтобы дерево было «благородным» и долговечным, а животное – неустрашимым и сильным. Но лучше всего душу и жизнь человека охраняли всё-таки металлы и драгоценные камни.

Древние египтяне видели в золоте частицы священного тела Солнца. Им вторили индийские поэты: «Золото бессмертно, и Солнце тоже бессмертно…» Индейцы племени бороро, живущие в Бразилии, по сей день считают золото затвердевшим солнечным блеском. Схожее верование бытовало в древности у наших северных соседей – скандинавов: их мифология упоминает о светящемся золоте, которое озаряло чертоги Богов. Славянские языческие мифы тоже роднят золото и серебро с солнечным светом и молниями Перуна. Этим драгоценным металлам до сих пор приписывают способность отгонять нечистую силу и приносить здоровье, долголетие, красоту. А вот как современный ювелир рекламирует перстень с бриллиантом: «Он поможет Вам приблизиться к Вечности…»

Женщина, Космос и украшения

Итак, всё, что мы называем теперь «украшениями» и даже «безделушками», в древности имело религиозный, магический смысл, да и сегодня утратило его не вполне. Украшение в древности надевалось не только и не столько «для красоты» (хотя и для этого тоже), сколько в качестве амулета, священного талисмана – по-русски «оберега», от слова «беречь», «оберегать».

При этом легко заметить, что древнеславянский женский наряд включал в себя (как, впрочем, и наряд теперешних женщин) гораздо больше украшений, нежели мужской. Иногда приходится слышать и даже читать, как это объясняется «врождённым» женским легкомыслием и любовью к побрякушкам. Но если иметь в виду сказанное выше об украшениях, становится ясно, что всё обстоит решительно наоборот.

Как бы ни привыкли мы рассуждать о «первобытной грубости» отношений, серьёзные учёные утверждают: с древнейших, поистине пещерных времён женщина была объектом едва ли не религиозного поклонения со стороны своего вечного друга и спутника – мужчины.

Во-первых, женщина рожает детей. В главах «Хлеб» и «Рождение» рассказано, как язычники-славяне уподобляли друг другу засеянное поле и беременное женское тело. Уже одно это сразу выводит женщину на высокий, прямо-таки космический уровень и заставляет нас вспомнить Богиню Земли, а также Великую Мать, создавшую, согласно некоторым преданиям, всю Вселенную вместе с людьми и Богами. Как это на первый взгляд ни удивительно, о роли отца в рождении ребёнка человечество достаточно долго имело довольно смутное представление. Например, скандинавы уже во вполне историческую эпоху считали, что дядя по матери – родственник едва ли не ближе отца. Они полагали, что ребёнок (мальчик), скорее всего, будет похож именно на него. Другие племена верили, что сын вырастет похожим на отца только в том случае, если тот будет хорошо заботиться и о нём, и о жене. Древние люди считали – женщина рожает детей не потому, что у неё есть муж: это священный дух предка входит в её тело, чтобы вновь воплотиться. О сходных верованиях древних славян недвусмысленно говорят некоторые обычаи, кое-где сохранившиеся среди русского населения до начала ХХ века (только причина их была уже позабыта).

Современные биологи пишут, что именно женщина хранит «золотой фонд» генов своего племени, нации, расы; мужчина как биологическое существо гораздо более подвержен всяческим изменениям. Похоже, древние люди давно это подметили и изложили своё наблюдение языком мифа – мифа о душе предка…

Во-вторых – и это тоже на первый взгляд удивительно, – именно женщина, о «легкомыслии» которой мы так привычно порой рассуждаем, оказывается носительницей древней мудрости племени, его мифов и легенд. Именно женщина, а не мужчина, каким бы серьёзным и важным он ни казался. Не будем вдаваться в объяснения учёных-биологов – ими написано много интересного об особенностях мужской и женской психики, происходящей из-за разницы в строении мозга. Нам достаточно вспомнить выражение, устоявшееся в русском языке: «бабушкины сказки». «Дедушкины» – звучит как-то искусственно.

Между тем, как уже говорилось, сказки – не что иное, как древний миф, переставший быть священным. Уместно также припомнить, что основная часть русских былин записана всё-таки от «сказительниц», а не от «сказителей». А песни, а народный женский костюм, сохранивший значительно больше древних черт, нежели мужской?..

Одним словом, в глазах наших предков женщина не только не являлась «сосудом» злых сил – наоборот, она была существом куда более священным, чем мужчина. А значит, её, как и всё священное, требовалось особенно бережно охранять. Отсюда – при мало-мальском достатке – и золотая парча девичьих налобных повязок, и многоцветные бусы, и перстни, и всё остальное, что мы, по своему невежеству, зовём порой «безделушками». Тысячу лет назад мужчины не просто желали принарядить своих дочерей, сестёр и подруг. Они вполне сознательно стремились сохранить и сберечь самое ценное, чем обладал народ, стремились оградить от всякого посягательства духовную и физическую красоту будущих поколений…

Шейные гривны

Металлический обруч, надетый на шею, казался древнему человеку надёжной преградой, способной помешать душе покинуть тело. Такой обруч был любимейшим украшением у самых разных народов Западной и Восточной Европы, а также Ближнего и Среднего Востока. У нас его называли «гривной». Это название родственно слову «грива», одним из значений которого в древности, по-видимому, было «шея». Во всяком случае, существовало прилагательное «гривный», означавшее – «шейный».

У некоторых народов гривны носили в основном мужчины, у других – преимущественно женщины, но учёные утверждают, что всегда и у всех, в том числе у славян, это был признак определённого положения в обществе, очень часто – нечто вроде ордена за заслуги.

Ромбические и шестиугольные дротовые гривны с узорами в виде кружков и треугольничков. X–XI века 

Гривны нередко находят в женских погребениях древних славян. Поэтому археологи с полным правом настаивают, что это было «типично женское» украшение, наподобие бус и височных колец, о которых речь впереди. А вот языковеды на основании летописей и других письменных документов уверенно объявляют гривны украшением «типично мужским». В самом деле, на страницах летописей можно прочесть, как князья награждают гривнами доблестных воинов. Нет ли здесь какого-то противоречия?

В главе «Кольчуга» будет рассказано, что у всех древних народов воины считались отчасти жрецами, не чуждыми шаманизма. Между тем известно, что во время совершения обряда все делается «наоборот», не по правилам обычной жизни. На славянских языческих праздниках повсеместно парни рядились девушками, а девушки – парнями, что в другие дни было строго запрещено. А мужчины-шаманы северных народов ходили в женской одежде и отпускали длинные волосы. Так почему бы и воинам-«жрецам» не сделать символом своего мужества – женское украшение? Тем более что проблема сохранения души в теле для них была весьма актуальной…

Дротовые гривны, соединенные бляхой и далеко заходящими друг за друга концами, с орнаментом, который состоит из треугольничков с выпуклостями внутри – «волчий зуб». X–XI века 

Древнеславянские мастера делали гривны из меди, бронзы, биллона (меди с серебром) и из мягких оловянно-свинцовых сплавов, нередко покрывая их серебром или позолотой. Драгоценные гривны делались из серебра, их находят в богатых могилах. Летописи упоминают о золотых гривнах князей, но это была огромная редкость.

Древние славяне носили разные виды гривен, отличавшиеся способом изготовления и соединения концов. И конечно, каждое племя предпочитало свой, особенный вид.

Дротовые гривны делались из «дрота» – толстого металлического прутка, обычно круглого или треугольного в разрезе. Кузнецы перекручивали его клещами, раскалив на огне. Чем горячей был металл, тем мельче получалась «нарезка». Чуть позже появились гривны из ромбического, шестиугольного и трапециевидного дрота. Их не скручивали, предпочитая выбивать сверху узор в виде кружочков, треугольничков, точек. Эти гривны находят в курганах Х—ХI веков. Сравнивая с зарубежными находками, учёные установили, что они попадали к нам от соседей-финнов и из Прибалтики.

Пластинчатые гривны. XI–XII века 

Похожие, только соединённые не замочком, а просто с далеко заходящими друг за друга концами, изготавливали сами славяне. Разомкнутые концы таких гривен находятся спереди. Они красиво расширяются, зато тыльная сторона, прилегающая к шее, круглая, чтобы удобней было носить. Их обычный орнамент, состоящий из треугольничков с выпуклостями внутри, археологи называют «волчий зуб». Такие гривны, сделанные из биллона, бронзы или низкопробного серебра, носили в Х—ХI веках в племени радимичей. Сходные встречались в Х—ХIII веках в Прибалтике, но концы прибалтийских гривен заострены, а не завершаются фигурными головками, как у славянских. В ХI—ХII веках радимичи стали соединять концы гривен красивыми квадратными бляхами, штампованными или литыми. Некоторые бляхи, рассеянные на значительной территории, отлиты явно в одной мастерской, даже в одной формочке. Это говорит о развитой торговле и о том, что древнерусские мастера-ювелиры работали не только на заказ, но и на рынок.

Дротовые гривны с привесками в виде молоточков и гривны, обмотанные тонкой бронзовой лентой

О развитой торговле свидетельствуют и гривны, попавшие в славянские земли из Скандинавии. Их делали из железного прутка, обмотанного тонкой бронзовой лентой. Судя по небольшому диаметру, сидели они довольно плотно на шее. На них часто можно видеть привески в форме крохотного молоточка. Археологи называют их «молоточками Тора»: Тор – Бог Грозы языческих скандинавов, очень близкий славянскому Перуну. Оружием Тора, согласно преданиям, был каменный молот Мьйолльнир – учёные пишут, что это слово родственно нашему «молния»… Гривны с молоточками привозили в славянские земли воинывикинги, очень почитавшие Тора. Кто-то из них погибал в бою против славян, кто-то, наоборот, на службе у славянского князя, в сражении против общих врагов…

Витые гривны. X–XI века 

На радимичские немного походили гривны, которые делали в Поднепровье: археологи называют их «пластинчатыми». Они бывали плоскими («серповидными») либо, реже, полыми, из металлической пластинки, согнутой в трубку. В ХI—ХII веках купцы везли их с Поднепровья в иные земли Руси и «за рубеж» – даже на другую сторону Балтийского моря, на шведский остров Готланд, где в те времена располагался один из важных центров международной торговли.

Круглопроволочные гривны. XI–XII века 

Иногда гривны сельским жителям не было нужды покупать у проезжих торговцев: местные мастера, прекрасно умевшие в ХI веке делать проволоку, изготавливали их сами. Некоторые шейные обручи, сделанные из толстой медной или бронзовой проволоки, носили «просто так», без дополнительных украшений. Но если железная или цветная проволочка была достаточно тонкой, на неё нанизывали бусы, круглые бляхи, иноземные монеты, бубенчики. На территории нынешних Калужской и Тверской областей по концам гривны приспосабливали восковые «муфты», чтобы бусины плотнее сидели на проволоке и не бились одна о другую. В ряде мест – в теперешней Московской области, а также в Приладожье – гривны было принято украшать оплёткой из тонкой проволочки или обматывать узкой металлической лентой.

Но самыми многочисленными были гривны витые: на севере Руси они составляют около половины всех находок. Славянские умельцы свивали их разными способами: «простым жгутом» – из двух-трёх медных или бронзовых проволочек; «сложным жгутом» – из нескольких сдвоенных, предварительно перевитых между собой металлических нитей; иногда простой или сложный жгут ещё обвивали сверху тонкой кручёной («сканой» или «филигранной») проволочкой. Подобные гривны нередко находят в других странах, связанных с Русью торговыми отношениями: в Швеции, Дании, Северной Германии, Венгрии, даже на Британских островах. Очень много их в Швеции. Установлено, что на рубеже IХ—Х веков, когда купцы – славяне и скандинавы – начали налаживать постоянные торговые пути между Северной и Восточной Европой, витые гривны попали в Скандинавию из южных областей Руси. Изделия славянских ремесленников сразу понравились за морем – и прижились, перенятые местными мастерами…

Височные кольца

Учёные пишут, что славяне, расселявшиеся в VI–VII веках по лесной полосе Восточной Европы, оказались оторваны от традиционных мест добычи цветных металлов. Поэтому вплоть до VIII века у них не выработалось какого-то особого, только им присущего типа металлических украшений. Славяне пользовались теми, что бытовали тогда по всей Европе, от Скандинавии до Византии. Однако славянские мастера никогда не довольствовались подражанием образцам, перенятым от соседей или привезенным купцами и воинами из чужедальних земель. В их руках «общеевропейские» вещи скоро обретали такую «славянскую» индивидуальность, что современные археологи успешно определяют по ним границы расселения древних славян, а внутри этих границ – области отдельных племён. Но и процесс взаимного проникновения, взаимного обогащения культур не стоял на месте, благо в те времена не было строго охраняемых государственных границ. И вот уже иноземные кузнецы копировали новый славянский фасон и тоже по-своему его претворяли, а славяне продолжали присматриваться к веяниям «зарубежной моды» – западной и восточной…

1. Женщина в головном уборе с наушниками и височными кольцами. VI век. Реконструкция.  2. Височные проволочные кольца со спиральным завитком вовнутрь. IX–XI века.  3. Кольцо со спиральным завитком, обращенным наружу. IX–XI века.  4. Кольцо-спираль. X–XI века.  5. Бубенец на цепочке, который нередко привешивали к проволочным кольцам. X–XI века 

Всё это относится и к своеобразным украшениям женского головного убора, укреплявшимся обычно возле висков. Из-за такого способа ношения археологи называют их «височными кольцами». К сожалению, древнеславянское слово нам пока не известно.

Как показали раскопки, височные кольца носили в Западной и Восточной Европе, на Севере и на Юге. Носили с древнейших времён – и тем не менее к VIII–IХ векам их стали считать типично славянскими украшениями, такой популярностью они начали пользоваться среди западнославянских племён. Постепенно мода на височные кольца распространилась и к восточным славянам, достигнув у них наивысшего расцвета в ХI—ХII веках.

Славянские женщины подвешивали височные кольца к головному убору (девичьему венчику, повою замужней) на лентах или ремешках, красиво обрамлявших лицо. Иногда кольца вплетали в волосы, а кое-где даже вставляли в мочку уха, как серьги, – об этом поведали находки в кургане ХII века в Вологодской области. Там же, на северо-востоке славянских земель, из маленьких проволочных колец (учёные называют их «перстнеобразными») порою составлялись ожерелья в виде цепей. Иногда же височные кольца, нанизанные на ремешок, образовывали венец вокруг головы. И всё-таки большинство из них носилось так, как и полагается по названию, – у висков.

Мы уже видели, как менялся наряд женщины, смотря по тому, к какой возрастной группе она в данный момент принадлежала. Касалось это и украшений, в частности височных колец.

Девочки-подростки, ещё не вошедшие в возраст невест, совсем не носили височных колец или в крайнем случае носили самые простенькие, согнутые из проволоки. Девушки-невесты и молодые замужние женщины, понятно, нуждались в усиленной защите от злых сил, ведь они должны были беречь не только себя, но и будущих младенцев – надежду народа. Их височные кольца поэтому особенно нарядны и многочисленны. А пожилые женщины, переставшие рожать детей, постепенно отказывались от богато украшенных височных колец, передавая их своим дочерям и вновь меняя на очень простые, почти такие же, как у маленьких девочек.

Не так давно наши модницы ввели в обиход проволочные серьги размером с браслет, что, как обычно, не очень понравилось людям старшего поколения. И всё же в который раз оказывается, что «новой моде» уже тысяча лет, если не больше. Сходные кольца (только чаще не в ушах, а на висках) носили женщины племени кривичей (верховья Днепра, Западной Двины, Волги, междуречье Днепра и Оки). Один конец такого кольца иногда сгибался в петельку для привески, второй заходил за него или завязывался. Кольца эти так и называются «кривичскими». Носили их по нескольку штук (до шести) на виске.

Соединения височных колец различного типа

Похожие найдены и на северо-западе территории новгородских словен, только надевали их по одному, реже по два с каждой стороны лица, и кончики колец не завязывались, а скрещивались. В Х—ХI веках к проволочным кольцам здесь иногда привешивали на цепочках бубенцы (об их назначении см. главу «Детская одежда») и треугольные металлические пластинки, порой даже в несколько ярусов. А вот у словен, живших в городе Ладоге, в середине IХ века вошли в моду кольца со спиральным завитком, обращённым наружу. Нельзя исключить, что они попали туда с южного берега Балтики, со славянского Поморья, с которым ладожане поддерживали тесные связи.

«Северянские» проволочные височные кольца отличались от них тем, что завиток превратился в широкую, плоскую спираль.

Совсем иначе выглядели височные кольца с бусами, нанизанными на проволочную основу. Иногда металлические бусины делались гладкими и разделялись проволочными спиральками – такие кольца любили не только славянки, но и женщины финно-угорских народов. В ХI—ХII веках это было излюбленное украшение вожанок (потомки древнего племени водь и сейчас живут недалеко от Санкт-Петербурга). Новгородские женщины ХI—ХII веков предпочитали височные кольца с бусинами, украшенными мелкой зернью – металлическими шариками, напаянными на основу. В племени дреговичей (район современного Минска) крупную серебряную зернь приделывали к каркасу бусин, сплетённому из медной проволоки. В Киеве ХII века бусины, наоборот, делали ажурными из тонкой филиграни…

Конечно, никто не утверждает, будто в каждом из этих мест носили только какой-то один тип височных колец, – речь идёт лишь о его преобладании. Например, кольца с красивыми филигранными бусами долго считались типично киевскими. Однако затем почти такие же были обнаружены в курганах Ростово-Суздальской земли и иных районах Северо-Западной и Северо-Восточной Руси. И сделалось ясно – это просто изделия высококвалифицированных городских ремесленников, предназначенные для знатных и богатых людей, а частично и на продажу. В тех же самых местах вместо ажурных металлических бус нередко нанизывали более доступные – стеклянные, янтарные, реже каменные. Попалась археологам даже просверленная вишнёвая косточка, которую, надев на проволочку, какая-то славянская красавица носила на виске, а может, и в ухе, как серьгу…

(Попутно заметим, что в целом у древних славян серьги особой популярностью не пользовались, появляясь обычно как подражание иноземной традиции. Князь Святослав, вероятно, потому и обзавёлся своей знаменитой серьгой, что большую часть времени проводил на чужбине, в военных походах.)

Женщины Новгородской и Смоленской земель предпочитали височные кольца из толстой проволоки, раскованной в нескольких местах, так что получались щитки. Только в Новгороде устраивали щиток на одном конце проволоки, а другой конец заводили за него либо (позже) вставляли в специальное отверстие, а в Смоленске концы завязывали или соединяли наглухо пайкой.

Височные кольца с гладкими металлическими бусинами, бусинами, украшенными зернью, и из ажурной тонкой филиграни, а также кольца редко встречающихся типов. XI–XII веков 

С течением столетий менялись и сами кольца, и узор на щитках. И это, в частности, помогло археологам точнее проследить путь расселения славянских племён. Женские украшения, найденные в курганах, ясно показывают, как продвигались новгородские словене на северо-восток и как вместе с соседями – смоленскими кривичами – осваивали они Поволжье. А вот торговцы разносили недорогие и красивые кольца совсем по другим направлениям: на юго-запад Руси, в Финляндию, на шведский остров Готланд…

Щитковые кольца. XII век 

Недаром маститые археологи яростно спорят о том, что именно отражает территория распространения тех или иных разновидностей височных колец – расселение племён или всё-таки рынок сбыта у ремесленников?..

Височное кольцо из Моравии с несколькими гроздьями зерни

А вот пример того, какой своеобразный колорит приобретала в руках славянских мастеров любая «общеевропейская» вещь. Полторы тысячи лет назад по всей Западной Европе до самой Скандинавии распространилась из Византии мода на драгоценные подвески, представлявшие собой незамкнутые кольца, украшенные несколькими гроздьями зерни. Носили их и западные славяне. Кузнецы племени радимичей, к которым подобные кольца нет-нет да и попадали от соседей, не просто скопировали образец. Гроздья драгоценной зерни они заменили литыми зубцами, украшенными имитацией зерни. Быть может, им что-то подсказал узор, на миг возникающий, когда разлетается капля воды? Или это сияние, расходящиеся лучи?.. Трудно сказать. Однако после замены зерни литьём украшение, которое прежде могли позволить себе только хозяйки богатых домов, сделалось общедоступным. Уже в VIII–IХ веках оно стало характерной принадлежностью радимичского племенного наряда.

Височные кольца с литыми зубцами. На одном из колец отчётливо видна имитация зерни, а его зубцы увенчаны «капельками». IX–X века 

Между тем к востоку от радимичских территорий жило племя вятичей, тоже славившееся искусными кузнецами. Судя по всему, им особенно приглянулись кольца, зубцы которых были увенчаны одной или несколькими серебряными «капельками». В течение всего IХ века в их руках эти «капельки» меняли размеры и форму, постепенно превращаясь в плоские расширяющиеся лопасти. И к ХI веку на обширных пространствах от современного города Орла до Рязани, в окрестностях будущей Москвы женщины носили своеобразные височные кольца, которые археологи так и называют «вятичскими». Их лопасти, округлые поначалу, постепенно становятся «секировидными», затем и вовсе начинают смыкаться. Замечено, что вятичские кольца очень нравились в других племенах. Например, на соседней территории кривичей они найдены вперемешку с местными образцами и даже продетыми в кривичское щитковое кольцо. Что, если их носила женщина, чей муж был из вятичей? А может быть, она купила их или приняла в подарок? Нам об этом остаётся только гадать…

Вятичские височные кольца с расширяющимися секировидными и сомкнутыми лопастями. XI век 

Браслеты

Археологи считают браслеты наиболее ранними из известных нам славянских украшений: они попадаются в кладах и при раскопках поселений начиная с VI века.

Слово же «браслет» пришло в наш язык из французского. Древние славяне называли браслет словом «обручь», то есть «то, что охватывает руку» (в том числе и кандалы: посейчас ещё наручники именуют «браслетами»). Во французском языке, кстати, «браслет» происходит от слова «bras» – «рука»; таким образом, исконно русское название было заменено на его точную кальку, только иностранную. Ну а слово «рука» бытует во многих славянских языках в одном и том же значении. Пытаясь выяснить его происхождение, разные учёные ищут ему соответствия в разных языках индоевропейской семьи, от литовского «собирать» до древнеисландского «угол». Но сказать определённо, откуда появилась в русском языке привычная нам «рука», а с нею и «обручь», мы пока не можем.

Витые и плетеные браслеты. XI–XII века 

«Обруч» давно пишется у нас без мягкого знака и в современном языке обозначает уже не украшение для руки, а «согнутую в кольцо пластину или стержень, прут» (Словарь С. И. Ожегова). Составленный в XIX веке Словарь В. И. Даля приводит его, наоборот, с твёрдым знаком («обручъ») в том же самом значении: «обод… большое кольцо или гнутый круг», или, в церковном обиходе, «запястье» (в смысле «браслет» слово «запястье» стало употребляться в конце ХV века). «Обручье», стоящее у В. И. Даля рядом с «обручем», также отнесено им к церковной терминологии и означает «запястье, наручь, наручень, опястье, поручь, поручье, зарукавень, браслет». Многие из этих слов часто встречаются в художественной литературе о Древней Руси. Между тем «обручье» появилось как множественное число к «обручу», когда он уже превратился просто в «согнутую пластину»; «опястье» в древнерусскую пору было «частью рукава у запястья»; «наручь» – деталью воинского доспеха, а не украшением; «наручье» же вообще значило «столько, сколько можно взять в руки, охапка»…

Дротовые браслеты. X–XI века 

А что касается того, кто в Древней Руси чаще носил браслеты – женщины или мужчины, – вопрос такой же непростой, как и в случае с гривнами. Археологи редко находят их в мужских погребениях и уверенно считают украшением специфически женским. Зато на страницах летописей мы встречаем князей и бояр «с обручи на руках» (отметим, что «обручи» иногда были и частью доспеха, но содержание текстов таково, что речь в них идёт, вероятнее всего, о браслетах). Уместно предположить, что здесь перед нами вновь «воинско-жреческая» ситуация. Заметим также, что в воинской культуре многих наших соседей браслеты занимали важное место, являясь, как и гривны, одним из символов доблести и желанным подарком из рук прославленного вождя. Так, викинги Скандинавии называли хорошего предводителя «дарящим кольца», и учёные пишут, что здесь имеются в виду браслеты, а не украшения для пальца руки.

Древние славяне делали свои «обручи» из самых разных материалов: из кожи, покрытой тиснёным узором, из шерстяной ткани, из прочного шнура, обвитого тонкой металлической лентой, из цельного металла (меди, бронзы, серебра, железа и золота) и даже… из стекла.

Ложновитые и узкомассивные браслеты. XI–XII века 

Тканые и кожаные браслеты, конечно, очень плохо сохранились в земле. Находки их единичны, но археологи справедливо указывают, что большая часть до нас попросту не дошла.

Стеклянные браслеты сохранились значительно лучше, ведь стекло хорошо противостоит коррозии и практически вечно. Другое дело, из-за их хрупкости тонкие витые браслеты находят в основном в виде обломков. Они в огромном количестве встречаются при раскопках древнерусских городов. Долгое время их, как вообще все стеклянные изделия, считали предметами импорта. Но тысячи найденных обломков убедили исследователей, что стеклянные браслеты были дёшевы и носились буквально всеми горожанками (а не только богатыми, как это было бы, окажись они действительно привозными). При поломке их выбрасывали, не пытаясь скрепить. Массовые находки стеклянных браслетов начинаются со слоя Х века. Голубые, синие, фиолетовые, зелёные, жёлтые, ярко окрашенные и блестящие, они были продуктом местных мастерских. Новые раскопки и сопоставления материалов покажут, в каком именно веке наши предки овладели секретами стеклоделия (см. также главу «Бусы»).

Несмотря на дешевизну, оживлённую торговлю и большую близость городского и сельского быта в те времена, стеклянные «обручи» (вероятно, опять-таки из-за хрупкости?) не прижились среди сельского населения, оставшись украшением специфически городским. Их исключительно редко находят вне городов, да и то, как правило, в ближайших селениях.

Учёные указывают, что стеклянные браслеты были заимствованы славянами из Византии и в больших количествах появлялись там, где строились христианские храмы с их мозаикой, оконными стёклами и поливной плиткой. Изучая стеклянные браслеты, удалось выделить две основные школы стеклоделия: киевскую и новгородскую. Здесь применялся разный состав стекла и различные красители, а стало быть, различалась и «мода».

Судя по всему, деревенский люд предпочитал металлические браслеты, в основном медные (серебряные и тем более золотые были достоянием знати). Носили их и на левой, и на правой руке, иногда на обеих, да притом по нескольку штук, на запястье и около локтя, поверх рубах и под ними… (Нелишне, кстати, заметить, что исследователи указывают – наряд славянских женщин был не столь богат металлическими украшениями, как у некоторых соседних племён.)

Пластинчатые браслеты. XII век 

Металлические браслеты хорошо изучены археологами, учёные делят их на множество типов и подтипов по способу изготовления, по особенностям соединения или художественного оформления концов. Тем не менее, в отличие, например, от височных колец, лишь немногие разновидности браслетов говорят нечто определённое о племени, к которому принадлежал носивший их человек. Учёные выделяют разве что новгородские «обручи» из витой проволоки с обрубленными концами. Может быть, браслеты считались менее «священными» предметами, чем те же височные кольца – принадлежность женского головного убора, который, как показано в предшествующей главе, очень мало менялся в течение долгих веков? Видимо, браслет было куда проще купить, подарить, выменять, не нарушая традиций.

Ладьевидный браслет и пластинчатый браслет – «русский сувенир». XII век 

Мода на некоторые браслеты распространялась по Европе с юга, из Византии. Археологи считают их продолжением ещё древнегреческих ювелирных традиций. Таковы, например, браслеты из дрота с концами, завязанными нарядным узлом. (Даже литые браслеты нередко делались в формочках, имитирующих такой узел.) Около Х века они появляются и на Руси и именно от нас приходят затем в Скандинавию, Финляндию и Прибалтику.

То же самое относится и к незамкнутым браслетам с концами, прекрасно оформленными в виде звериных головок. Некоторые из них вызывают споры учёных: часть исследователей полагает, что они были привезены из Византии, но другие настаивают, что в Х—ХII веках славянские ювелиры были уже высококвалифицированными мастерами и вполне могли создавать украшения не хуже византийских, в том числе и по древним античным образцам.

В большом ходу были браслеты, витые из нескольких проволок, «ложновитые», то есть отлитые в глиняных формочках по восковым слепкам с витых браслетов, а также плетёные – на каркасе и без каркаса. Все они очень разнообразны, встречаются даже такие, в которых пруток-основа оплетён мелкими колечками, напоминающими звенья кольчуги.

Очень красивы и разнообразны «пластинчатые» (согнутые из пластинок металла) браслеты, кованые и литые. Мода на некоторые из них приходила не из Византии, а, наоборот, из Северных стран. Например, широкие, массивные, выпуклые, литые, с характерным рисунком браслеты часто находят в Скандинавии, Финляндии, Карелии. Учёные называют их «ладьевидными». Нередко они даже застёгивались замочком, укреплённым на миниатюрных шарнирах. Славянским мастерам, жившим на территории современной Владимирской области, как видно, понравился чужеземный рисунок-змейка. Однако сам браслет они сделали на свой лад, из тонкой плоской пластины с завязанными концами, а узор нанесли в технике тиснения (с помощью штампа), которой не применяли северные кузнецы. В таком виде, уже в качестве «русского сувенира», эти браслеты попадают опять в Скандинавию – пластинчатые, да к тому же завязанные по-славянски, были там редкостью…

С домонгольских времён сохранились браслеты ещё одной разновидности – «створчатые», состоящие из двух половинок, соединённых маленькими петлями и застёжкой. На дошедших до нас образцах различимы изображения мифических животных, птиц и музыкантов, играющих на гуслях и дудках-сопелях. А рядом с музыкантами исполняют священную пляску девушки в рубахах с распущенными до земли рукавами.

Створчатый браслет-наруч из Тереховского клада. XII – начало XIII века 

Учёные вполне обоснованно предположили, что и сами браслеты были предназначены для участниц подобного ритуала. По-видимому, серебряные створки придерживали у запястья широкие, длинные рукава женских рубах; в момент священнодействия их расстёгивали, и рукава разворачивались подобно крыльям (см. главу «…и о рукаве»). Интересно, что найденные браслеты датируются ХII—ХIII веками, то есть были сделаны и использовались в языческих ритуалах спустя двести, если не триста лет после официального введения христианства. Вдобавок, судя по характеру погребений, они принадлежали княгине или боярыне. Вот так: по всей Руси уже стояли христианские храмы, а знатные жёны продолжали хранить ритуальные украшения, мало того – сами участвовали и даже возглавляли священный языческий танец. И это при том, что христианство на Руси, как известно, насаждалось «сверху»!

Различные сюжеты на створчатых браслетах. XII–XIII века 

Странная на первый взгляд ситуация объясняется просто, если учесть, что к тому времени князья и бояре не успели окончательно превратиться в угнетателей-феодалов, ненавистных народу. Простые люди по тысячелетней традиции продолжали видеть в них (особенно в князьях) «старейшин» своего племени, вождей не только военных, но и религиозных – верховных жрецов, посредников между людьми и Богами. И это накладывало на знатных людей определённые обязательства, которыми они не отваживались пренебречь. Племя верило: от личности князя, от выполнения им старинных обрядов, от его душевного и физического здоровья зависело благополучие всех остальных. Мы знаем, как непоколебимо держались языческие представления среди земледельцев (см., например, главу «Полевик и Полудница»). Попробовала бы жена или дочь такого «посредника между людьми и Богами» не прийти на языческий праздник, отказаться от священного танца, представлявшего собой моление о своевременном дожде, а значит – об урожае! Народного возмущения вряд ли удалось бы избежать…

Вот как много может поведать маленький браслет, пролежавший в земле почти восемь долгих веков.

Перстни

Другие украшения, изначально призванные магически охранять человеческую руку, – кольца, перстни – появляются в могилах древних славян с IХ века и широко встречаются начиная со следующего, Х века. Некоторые археологи полагали, что они получили распространение у славян только после введения христианства, ведь кольца играют важную роль в церковном обряде. Однако другими учёными были раскопаны славянские захоронения VII века (в Трансильвании), и там оказались бронзовые перстни – не привезенные из далёкой страны, а местные, притом позволяющие даже говорить о «славянском типе» перстней. Кольцо держит в руке и одно из Божеств Збручского языческого идола: исследователи узнали в нём изображение Лады – славянской Богини всеобщего порядка вещей, от космического круговорота созвездий до семейного круга (см. главу «Род и Рожаницы»). И на более поздних перстнях упорно просматриваются священные символы язычества, например знаки Земли. Словом, языческая символика кольца-перстня была никак не бедней христианской. А может, именно поэтому язычники избегали надевать перстни на покойных, опасаясь помешать душе покинуть тело и отправиться в загробное странствие (см. главу «Пояс»)? Если так, то следует предположить, что после принятия христианства в конце Х века, когда умерших, особенно знатных, всё чаще начали хоронить по христианскому обряду, кольца стали класть рядом с телом, а после – оставлять на руке…

«Шумящий» перстень с подвесками в виде утиных лапок. XII век 

Пластинчатые перстни. XII–XIII века 

В одном женском погребении нашли целых тридцать три перстня в деревянном ларце. В других могилах перстни бывают связаны шнурком, уложены в горшочек, в туесок, в кожаный или вязаный кошелёк, просто на кусочек берёсты. Вероятно, здесь сказывались обычаи финских племён – соседей древних славян, и не просто соседей: некоторым из этих племён предстояло влиться в нарождавшийся древнерусский народ. Там, где такое соседство-родство становилось наиболее тесным, в славянских могилах встречены вполне финские типы перстней. Например, к юго-западу от современного Санкт-Петербурга и в среднем течении Волги носили так называемые «усатые» перстни, а во Владимирских курганах найдены «шумящие» перстни – снабжённые металлическими подвесками, способными звенеть одна о другую. Иногда эти подвески имеют весьма характерные очертания «утиных лапок» – утки и прочие водоплавающие птицы были священны для финно-угорских племён, согласно их верованиям, они участвовали в сотворении мира.

Перстни выпуклые с рубчиками на длинном щитке, литые с имитацией витья, овальнощитковые и витые незамкнутые. XII–XIII века 

Не менее интересным «финским заимствованием» был своеобразный способ ношения перстней. В Московской области в нескольких курганах нашли перстни, надетые… на палец ноги.

Древнеславянские перстни, как и браслеты, не имеют чётко выраженной «племенной принадлежности». Одни и те же разновидности находят на очень больших территориях. Местные типы перстней появляются в основном к ХII—ХIII векам, когда производство их становится поистине массовым.

Решетчатые перстни. XII–XIII века 

Очень своеобразные и красивые «решётчатые» перстни вятичей были, по-видимому, навеяны искусством мордовских и муромских финно-угорских племён. Вятичи вообще очень долго сохраняли свой колорит, не торопясь растворяться в крепнувшем древнерусском государстве. Мастера, жившие в разных концах территории вятичей, наносили один и тот же узор и на височные кольца, и на перстни с разомкнутыми концами и широкими серединками – их отливали в виде пластинок и лишь потом сгибали в кольцо. Фон рельефного узора при этом иногда заполняли эмалью. У вятичей такие перстни носили не только знатные люди, но и простой народ, живший по лесным деревням. Да и делали их как в городе, так и в сельских мастерских.

А вот на землях между Псковом и современным Санкт-Петербургом, где кривичи и словене смешивались с финно-угорскими племенами – ижорой и водью, – бытовали перстни с выпуклыми рубчиками на длинном щитке. Встречаются здесь и витые незамкнутые перстни, литые с имитацией витья, а также с печаткой, причём вполне «современного» вида. На печатках древнеславянских перстней можно встретить самые разные священные, оберегающие знаки, в том числе и свастику – катящееся солнечное колесо (подробнее см. в главе «Даждьбог Сварожич»).

С развитием ювелирного дела наши предки стали украшать свои перстни не только рельефным узором и эмалью, но и чернью, зернью, сканью…

Перстни с печаткой. XIII век 

Способ ношения кольца, по крайней мере у женщин, по-видимому, зависел от возраста, вернее – от возрастной группы. Судя по некоторым данным (Черниговская область), несовершеннолетние девочки могли носить простенькое колечко на левой руке. Такое найдено в могиле девочки двух—двух с половиной лет. Девушка-невеста, молодая женщина надевали богатый перстень уже на правую руку. А пожилая женщина, переходя в возрастную группу «старух», вместе с безрогой кикой – символом окончания детородного возраста – отдавала нарядный перстень дочери или внучке, а сама вновь брала простое кольцо и надевала на палец левой руки…

Перстень с чернью и зернью

Сказанное выше относилось к металлическим перстням. Между тем существовали и сделанные из иных материалов, например из стекла, как и браслеты. Только они встречаются археологам гораздо реже.

Слово «перстень» для нас теперь обозначает украшение для пальца, увенчанное какой-либо вставкой, обычно камешком, драгоценным или полудрагоценным. То, что изготавливали и носили наши далёкие предки, мы, вероятней всего, назвали бы просто «кольцами»: в современном языке это слово означает скорее украшение чисто металлическое (или из другого материала, но тоже без вставки). Однако учёные пишут, что древнерусский язык такого противопоставления не знал. Украшение, надеваемое на палец-«перст», именовалось «перстнем». Слово «кольцо», судя по всему, в этом значении стало употребляться позже.

Что же касается перстней с драгоценными вставками, нашим предкам они тоже были не в диковину. Другое дело, что найденные археологами относятся сплошь к привозным. Месторождения цветных камней – кроме разве что янтаря, встречавшегося и на Днепре, – были далеки от тогдашних славянских земель. Перстни со вставками назывались у древних славян «жуковиньями». Может быть, блестящие выпуклые камешки чем-то напоминали им переливчатые спинки жуков. А может быть, случалось нашим пращурам изумляться перстням с изображением скарабея – священного жука египтян…

Обереги

Иногда приходится читать, что язычники (не только славяне, вообще европейские язычники) не носили предметов культа, сиречь почитаемых, священных, оберегающих изображений, в виде украшений: такая «мода», по мнению некоторых исследователей, возникла только после официального крещения в качестве протеста против новой, нередко насильно насаждаемой религии. Думается, с этим стоит поспорить. Во-первых, мы уже видели: всё, что на современном языке называется «украшениями», имело в древности ясно читаемый религиозный, магический смысл. Во-вторых, разве для верующего христианина крест, который он носит на шее, – будь этот крест даже прекрасным произведением ювелирного искусства – просто «украшение» в том смысле, которое мы придаём этому слову сегодня? И наконец, убранство покойника, опускаемого в могилу или укладываемого на погребальный костёр, вовсе не обязательно соответствовало убранству живого, по крайней мере каждодневному. Мало ли какие существовали обычаи, воспрещавшие класть предметы культа в могилу? К примеру, вполне можно предположить, что славяне опасались засыпать землёй символы Солнца, а скандинавы – свои молоточки Тора, символы небесного грома…

Обереги-коньки. XI–XII века 

Многие славянские обереги достаточно чётко разделяются на мужские и женские (кстати заметим, что в христианскую эпоху аналогичным образом различались и нательные кресты).

В женских погребениях нередко находят обереги в виде фигурок коня. Согласно верованиям древних славян, конь – символ добра и счастья, мудрость Богов порою являлась людям через это животное. Культ коня связан с почитанием Солнца: в главе «Даждьбог Сварожич» рассказано о крылатых белых конях, влекущих солнечную колесницу. Не случайно оберегиконьки из древних погребений зачастую украшены «солнечным» круговым орнаментом. Славянки носили их у левого плеча, на цепочке, в сочетании с другими оберегами, о которых речь будет дальше.

Обереги с изображением птиц. X–XII века 

Коньков без большой натяжки можно назвать любимым оберегом смоленско-полоцких кривичей. В других славянских племенах, даже у тех же кривичей, живших около Пскова, они почти не встречаются. Учёные объясняют это тем, что в районе современного Смоленска до прихода славян жили балтские племена и славяне, смешавшись с ними, вобрали многое из их культуры и верований. В том числе и особую приверженность культу коня. Талисманы смоленских кривичей совсем не случайно перекликаются с теми, что найдены в древностях балтского племени латгалов.

Коньки часто соседствуют с оберегами, изображающими водоплавающих птиц – лебедей, гусей, уток. Наибольшее количество их найдено в тех местах, где славяне соприкасались и смешивались с финно-угорскими племенами. В частности, это относится к областям современных Санкт-Петербурга, Новгорода и Костромы. Нам приходилось уже не раз отмечать, что для финно-угров эти птицы священны, на них не охотились. Однако место им нашлось и в верованиях славян: ведь именно утки, лебеди, гуси перевозили колесницу Даждьбога-Солнца через Океан-море на его пути в Нижний Мир и назад. Такие верования объясняют, почему из рук славянских мастеров выходили своеобразные обереги, сочетавшие тело водоплавающей птицы с конской головкой. Наши пращуры верили, что славный Бог Солнца непременно поспешит им на помощь – и ночью, и днём.

Другими женскими оберегами были маленькие копии предметов домашнего обихода – ковшички, ложечки, гребешки, ключи. Символика их понятна: они должны были привлекать и удерживать в избе богатство, сытость, довольство. Кому же было о том позаботиться, как не домовитой хозяйке? Вот и привешивали их женщины на левое или правое плечо, реже – на пояс, как было принято у их финских соседок. А когда умирала девочка, не успевшая повзрослеть, выйти замуж и обзавестись хозяйством, – подобные обереги могли дать ей «с собой», но не прикрепляя на одежду, а отдельно, в кожаном кошелёчке…

Обереги – миниатюрные изображения оружия (боевые топорики, нож, кинжал). XI–XII века 

Обереги-топорики носили и женщины, и мужчины. Только женщины прикрепляли их опять-таки у плеча, а мужчины – у пояса. Топор был излюбленным символом присутствия Перуна (подробнее о нём см. в главе «Перун Сварожич»). Перуна – Бога-воина, подателя тёплых гроз, покровителя урожая – было за что чтить и женщинам, и мужчинам. А вот обереги, представляющие собой миниатюрные изображения оружия – мечей, ножей, ножен, – были чисто мужской принадлежностью.

Обереги – маленькие копии с предметов домашнего обихода. XII–XIII века 

«Солнечная» символика хорошо прослеживается и в круглых привесках-оберегах, также входивших в женский убор. Делали их, как правило, из биллона или бронзы, реже – из высокопробного серебра. Иногда они украшались изображением креста, и теперь трудно сказать, что имел в виду мастер ХII века – то ли новый христианский, то ли свой древний Солнечный Крест.

Круглые привески-обереги. Некоторые имеют языческую «солнечную» символику, другие украшает изображение креста. XII–XIII века 

Если для «солнечных» круглых привесок употреблялись в основном жёлтые сплавы, то на привески «лунницы» чаще шли белые, в цвет лунного света, – серебро или серебро с оловом, а бронза – лишь изредка. Оно и понятно, ведь в лунницах, как пишут учёные, отразился древний культ Луны, распространённый не только у славян, но и у других древних народов Европы и Азии. В славянских погребениях лунницы появляются с Х века. Обычно их носили по нескольку штук в составе ожерелья, а то вдевали в уши, как серьги. Богатые, знатные женщины носили лунницы из чистого серебра; нередко они отмечены тончайшей ювелирной работой, их украшает мельчайшая зернь и филигрань. Не случайно их находят в окрестностях крупных городов Древней Руси, которые вырастали вдоль торговых путей.

Привески-лунницы. X–XII века 

В лунницах, что охотно носило большинство женщин, и металл был подешевле, и работа попроще. Если ремесленнику удавалось заполучить в руки дорогую зернёную лунницу, на которой каждый микроскопический шарик был припаян вручную (невероятно кропотливая и дорогая работа!), – деревенский ювелир, не мудрствуя лукаво, снимал с ценного изделия восковой слепок и уже по нему отливал украшение из сплава, что был под рукой. А то просто оттискивал лунницу в глине, вливал жидкий металл – и получалась «массовая продукция» довольно грубой работы, впрочем, как видно, удовлетворявшая односельчан. Но если такому масте